Коллективный роман буриме

    Вместо вступления

    #12

    Война и мир в отдельно взятой школе

    Июнь. Замоскворечье. Наши дни. Старшеклассники гимназии №12 им. Бернарда Шоу, или попросту «Двенашки», встречаются на вечеринке у Ани Шергиной. Впереди – счастье летних каникул. Но до легкости ли бытия, если Калачевский квартал, где живут многие ребята, сносят ради строительства бизнес-центра, а значит, друзьям придется менять не только место жительства, но и школу. И самое прямое отношение к новой стройке имеет Павел Николаевич Шергин, папа Ани Шергиной. Будут ли Петя Безносов, Федя Дорохов, Андрей Лубоцкий, Лиза Дейнен, Соня и Наташа Батайцевы бороться за свой район и как сложатся их отношения с одноклассницей, чей отец явно не откажется от столь выгодного плана?

    Тем временем у Пети Безносова умирает отец, с которым он практически не общался, и оставляет ему в наследство целое состояние. В его записной книжке Петя находит таинственную записку: «Позвонить Паше Шергину!!!»…

    ***

    Сайт «Хочу читать» запускает проект #12Война_и_мир_в_отдельно_взятой_школе – коллективный роман-буриме для подростков.

    Идея его восходит к 1927 году, когда с подачи Михаила Кольцова в журнале «Огонек» печатался коллективный роман «Большие пожары», в создании которого приняли участие многие классики советской литературы: Александр Грин, Леонид Леонов, Исаак Бабель, Борис Лавренёв, Алексей Толстой, Михаил Зощенко, Вениамин Каверин и др. В 2007 году книга была впервые издана с предисловием Дмитрия Быкова.

    Мы предлагаем вспомнить опыт Кольцова, но в то же время создать абсолютно новую захватывающую, приключенческую историю для мальчишек и девчонок. Нам кажется, что подобный «сериальный» формат со сквозными персонажами и непредсказуемым сюжетом «подогреет» интерес детей к чтению, и они с нетерпением будут ждать продолжения истории, чтобы скорее узнать, что же случится с полюбившимися героями дальше.

    #12_Война и мир в отдельно взятой школе – это 24 автора, 24 главы, 1 книга.

    К участию в проекте приглашены как авторы, пишущие для детей и подростков, так и «взрослые» писатели: Дмитрий Быков, Эдуард Веркин, Денис Драгунский, Нина Дашевская, Артур Гиваргизов, Игорь Малышев, Андрей Жвалевский и Евгения Пастернак, Алексей Сальников, Анастасия Строкина, Андрей Рубанов, Александр Снегирев, Григорий Служитель и др.

    Идея и реализация проекта: Анастасия Скорондаева и Анна Хрусталева

    Авторы романа:

    Денис Драгунский
    Денис Драгунский
    Игорь Малышев/ Автор иллюстрации: Полина Бреева
    Игорь Малышев
    Григорий Служитель. Художник Анастасия Серебренникова
    Григорий Служител
    Эдуард Веркин. Художник Сергей Ивкин
    Эдуард Веркин
    Нина Дашевская. Художник Анна Пинчук
    Нина Дашевская
    Художник Екатерина Самсоненкова
    Художник Екатерина Самсоненкова
    Елена Нестерина. Художник Владимир Васько
    Елена Нестерина
    Мария Ботева Художник Анна Жлуднева
    Мария Ботева

    Глава первая. Денис Драгунский

    Автор: Андрей Рублев
    Художник Катерина Киланянц
    Денис Драгунский
    Денис Драгунский / Художник Катерина Киланянц

    — Well, my friend, all these guys, this so called opposition – are totally dependent on the White House and the State Department. They pay them salary. As for this gentleman, whose name I don’t even want to say out loud… This guy is a real rascal! He is hiding behind the children! He calls schoolchildren on the barricades![1]

    Так говорила пятнадцатилетняя Аня Шергина своему однокласснику Васе Селезневу, сыну известного адвоката, который первым пришел на ее вечеринку. Это был традиционный, уже четвертый, июньский вечер у Ани. Потому что в июле и августе все разъезжались кто куда, чтобы встретиться уже первого сентября.

    Аня говорила четко и уверенно, своим звонким, чуточку трескучим голосом. Говорила как по писаному, будто по телевизору, заранее подготовившись, отвечала на вопрос ведущего.

    Понятно, почему она так говорила. Аня была дочерью Павла Николаевича Шергина, крупного московского – а раньше петербургского – девелопера, то есть строителя новых домов, торговых центров и целых кварталов.

    Не так давно, еще лет пять тому назад, Павел Николаевич был настроен вполне оппозиционно. Не просто настроен, но даже давал деньги какой-то крохотной либеральной партии в обмен на звание почетного сопредседателя и обещание, «когда они придут к власти», получить министерский пост. Смех, да и только! Но это сейчас ему казалось смешно, а тогда он, бывало, вышагивал во главе колонны с плакатиком и в пикетах стоял вместе со своей тогда еще совсем юной, десятилетней Анечкой. Его личные охранники стояли в сторонке, а фотографы изо всех сил щелкали камерами.

    Аня обожала папу. В сто раз сильнее, чем маму. Мама у нее была очень красивая, очень добрая и ласковая, все время улыбалась, смотрела сияющими глазами, но с ней было очень скучно.

    Вот тогда, лет в десять или одиннадцать, Аня вдруг услышала, как домработницы обсуждают ее маму. «Она совсем дурочка, что ли?» – спросила горничная. «Да нет, какая же она дурочка, – ответила повариха. – Высшее образование все-таки… Красный диплом, она хвалилась. Не дурочка, но такая вся… Какая-то недалёкая». Аня даже не возмутилась, что прислуга в таком тоне говорит о хозяйке дома. Ей показалось, что это слово очень подходит, что оно как раз про маму. Вечером она спросила папу: «А правда, у нас мама какая-то недалёкая?» Папа сдвинул брови и вроде бы строго, но на самом деле очень спокойно сказал: «Нельзя так говорить про маму! Она тебя родила! Она тебя, извини за выражение, грудью кормила! Она тебя любит!» – и хлопнул ладонью по столу, но как-то без выражения хлопнул, и Аня поняла – всё так и есть. Мама целыми днями занималась собой, все время ходила то на теннис, то в бассейн, то на массаж. Конечно, она любила дочку, всегда гладила ее по головке, но дочке было с ней неинтересно, и мама это чувствовала. Наверное, обижалась немножко, но не навязывалась и все чаще уезжала то плавать в море, то кататься на горных лыжах.

    А папа! Папа – совсем другое дело. Почти каждый вечер он усаживал Анечку в кресло и не меньше часа они болтали – обо всем и особенно о политике. Павел Николаевич объяснял десятилетней дочери, что такое Россия, политика, демократия и все такое. Не скрывал правды о таких вещах, как коррупция, например. Он говорил очень просто, мягко и убедительно. И даже брал с собой на демонстрации! Ей нравилось быть смелой и независимой, особенно когда рядом сильный папа и два его охранника.

    И вдруг папа так же мягко и убедительно сказал ей, что все. Поиграли, и будет. Хватит глупой болтовни и беготни. Потому что вся эта суетня с плакатиками и болтовня о коррупции могут помешать ему сделать дело огромной важности, дело всей его жизни. Ведь он строитель по призванию. Он с юности мечтал построить что-то грандиозное, небывалого размаха и мощи. Суперсооружение! И вот недавно он начал по-настоящему крупный проект. Его фирма получила, наконец, разрешение на строительство огромного комплекса, с бизнес-центрами и офисами, апартаментами, магазинами, ресторанами, кинотеатрами и настоящим театром тоже, и даже с выставочным залом, с галереей современного искусства, не говоря уже о разных фитнесах, бассейнах и катках. С подземными паркингами и теннисными кортами на крыше.

    «Все согласовано на самом верху, – сказал он своей не по годам умной дочери и добавил, – так что теперь мы накрепко с ними», – и показал пальцем в окно, где по небу летели вечерние облака, а за гостиницей «Балчуг-Кемпински» виднелся Кремль. Они жили в Замоскворечье.

    Анечке понравилось, что он сказал «мы», а не «я». Это было очень лестно. Что она не просто девочка-дочка из важной семьи, а часть какого-то большого и сильного «мы», которое допущено «на самый верх». Но она все-таки задумалась и спросила, как насчет коррупции и демократии. То есть насчет того, о чем они так интересно разговаривали по вечерам.

    Папа улыбнулся и сказал: «Ты ведь добрая и благородная, правда? Ты знаешь, что есть люди, которым плохо живется. И ты хочешь им помочь, да?» «Да», – кивнула Анечка. «Так вот, – продолжил папа. – После того, как я сделаю свой Большой Проект, у меня будет много денег. Очень много. Мне не нужны золотые унитазы. Я смогу помогать людям. Не вообще, – он скорчил рожу и нарисовал пальцами в воздухе издевательскую загогулину, – не вот этак вообще, в светлом будущем, как мы с тобой когда-то на демонстрацию ходили, а вполне конкретно. Реально! Бедным студентам – стипендии. Одиноким старикам – оплатить лечение. Бездомным – дать ночлег и ужин. Поняла? Если захочешь, я и тебе буду давать деньги, чтоб ты могла лично помогать людям. Реально и прицельно. Вот у вас в школе, наверное, тоже есть… ну, ребята, которые в чем-то нуждаются? Ведь не все же такие богатые, как ты… То есть как мы, как наша семья. Если надо, ты сможешь им помогать. Только придумай, чтоб это было не обидно. Тактично. Чтоб они даже не догадались…»

    Аня задумалась. Конечно, хорошо бы вот взять и кому-то вот этак тактично и необидно помочь. Тем более что в классе были очень хорошие, но скромные ребята. Например, двоюродные сестры Наташа и Соня Батайцевы. Дочки двух известных братьев-артистов. Наташин папа был не такой знаменитый, как Сонин, но Сонин папа уже умер, так что у них теперь всё поровну. Еще – злой, но классный Федя Дорохов. И его лучший друг Петя Безносов. Смешная фамилия, и сам он курносый, очкастый, неловкий и смешной. Говорили, что он дальний родственник какого-то олигарха – не просто миллионера, а настоящего крутого олигарха в полном смысле слова, который поднялся еще в девяностые. А может быть, однофамилец… Все может быть. Но за него кто-то платил, наверное. Или кто-то звонил директору. Аня прекрасно знала, что просто так в их школу не попадают. Но у Пети кнопочный мобильник и прошлогодние конверсы, а зимой – тимберы со сбитыми носами.

    «Тебе все ясно?» – папа перебил ее мысли.

    Ане все стало ясно. Не сразу, дня через три. Но – накрепко.

    Поэтому она так строго реагировала на оппозиционные разговорчики Васи Селезнева. Особенно про этого типа, который мутит воду!

    — He puts children in terrible danger![2] – сказала она и негромко хлопнула ладонью по столу, как папа.

    Но Вася пожал плечами и засмеялся.

    — Why children? – Возразил он. – They are grown up enough. They already have passports, they can choose and decide for themselves. Do you have a passport? Yes. You are already fifteen years old, aren’t you? Do you still consider yourself a child?[3]

    Аня покраснела и смутилась.

    Вася – конечно же, случайно! – попал в самое больное место.

    Когда Ане было восемь лет, она заболела какой-то редкой и опасной болезнью позвоночника. Павел Николаевич был очень богат и мог ее отправить в любую самую современную клинику Европы и Америки. Или, к примеру, в Китай, где ее обещали поставить на ноги буквально за два летних месяца. Но дело в том, что сам Павел Николаевич в детстве, ровно в том самом возрасте, переболел той же самой болезнью. И лечили его тогда по старинке: почти два года он пролежал неподвижно в гипсовом панцире в детском санатории Анапы. Но с тех пор и думать забыл об этом несчастье, а потому решил, что дочь свою любимую будет лечить точно так же, надежным дедовским способом, только не в Анапе, а в Швейцарии, в горном санатории. Сказано – сделано. К десяти с половиной годам Анечка была совсем здорова, но в школу идти наотрез отказалась: как же это я приду во второй класс, рыдала она горько и безутешно, если буду на два года всех старше? Тут надо объяснить, что с экстернатом у них не получилось: среди русских учителей не нашлось охотников ездить к Анечке в Швейцарию, даже за деньги Павла Николаевича. Да и сама Анечка не очень любила листать учебники. Ей больше нравилось смотреть в окно, слушать музыку и размышлять.

    Что было делать? Павел Николаевич поступил просто и решительно, как он поступал всегда. Он переделал все документы своей дочери, сделал ее на два года моложе и переехал с семьей из Петербурга в Москву. Так что Анечка пошла во второй класс самой лучшей московской школы в том же самом восьмилетнем возрасте. Она даже научилась чувствовать себя на эти минус два года. Первое время ей это было нетрудно – она сама себе объясняла, что время, проведённое в санатории, как будто бы не считается. В четырнадцать лет она легко чувствовала себя двенадцатилетней, в пятнадцать – более или менее могла согласиться на тринадцать, но в почти взрослые семнадцать быть пятнадцатилетней девочкой оказалось уже совсем непросто. Хотя она была маленькая, тоненькая, хрупкая, совсем не похожая на своих рослых одноклассниц.

    Тем более что Вася ей очень нравился, и было страшно предположить, что он узнает всю правду. Особенно сейчас. Вот года через два, когда ему самому будет семнадцать, ему, наверное, даже понравится дружба с девушкой немного старше, а значит – умнее, опытнее и вообще взрослее. А пока – тсс!

    Поэтому Аня ответила слегка невпопад:

    — Hush! What do you mean? Here I am, in full view. Everyone knows me, I have no secrets. But he? He is a scoundrel. Not only a political criminal, but also an ordinary thief! Public enemy and the puppet of the West[4].

    Сказала, как приговор огласила.

    — What a virulent assail[5], – вздохнул Вася.

    Он умел говорить на том изысканном, чуточку старомодном английском языке, которому учили в гимназии имени Бернарда Шоу. Гимназия № 12, «двенашка», как звали ее ребята не только в самой школе, но и по всей Москве. Это была одна из первых и лучших «английских» школ города. Располагалась она в старом здании в Малом Трофимовском переулке, в ближнем Замоскворечье. История ее была особой гордостью учителей и ребят. Когда-то, чуть ли не полтораста лет назад, там было Императорское землемерное училище, потом – знаменитая частная гимназия Крейцмана, потом – советская трудовая школа № 12, которой в 1931 году присвоили имя Бернарда Шоу после визита знаменитого ирландца в СССР. Потому что он побывал именно в этой школе и оставил свой портрет с автографом, который так и висит в кабинете директора. Вот с тех самых пор в «двенашке» учились в основном непростые ребята – сыновья и внуки главных советских начальников, а также академиков, писателей и артистов. Традиция сохранилась до сегодняшнего дня – только к большому начальству и знаменитой интеллигенции прибавился крупный бизнес.

    ***

    Пока Аня и Вася спорили, хвастаясь друг перед дружкой своим brilliant English, где-то вдалеке все время звонил нежный дверной колокольчик, и огромная комната постепенно наполнялась гостями. Вновь пришедшие здоровались с Аней и тут же отходили в сторону, садились на диваны и кресла, начинали болтать. На столе стояли очень легкие закуски: фрукты и сыры. Горничная внесла поднос с шампанским в узких бокалах.

    — Детское? – сморщил нос Федя Дорохов. – Безалкогольное?

    — А ты хотел, чтоб моего папу посадили за спаивание несовершеннолетних? – засмеялась Аня.

    Остальные тоже засмеялись. Пришли уже почти все – и двоюродные сестрички Наташа и Соня Батайцевы, обе черноволосые и глазастые, и Коля Дончаков, влюбленный в Соню, и слегка толстоватая красавица Лёля Абрикосова, и ее брат-близнец Толя, и нелепая Полина, которая все время громко рассказывала длинные анекдоты из интернета, на ходу всё забывая, путаясь в подробностях и обиженно крича: «Дайте же дорассказать! Там сейчас будет очень смешно!», и длинный умный Андрей Лубоцкий, и его верная крохотулька Лиза Дейнен, похожая на белочку. Ну и Петя Безносов, который один бокал с «детским шампанским» сразу вывернул на пол, а другим поперхнулся и долго кашлял, и просил Дорохова стукнуть его по спине.

    Всего было человек пятнадцать – классы в «двенашке» были маленькие.

    — Тост, тост! – закричали все.

    — Итак! – сказала Аня Шергина, поднимая бокал. – Все готовы?

    Но тут у Пети Безносова громко зазвонил его дурацкий кнопочный мобильник.

    Он долго вытаскивал его из правого кармана левой рукой – потому что в правой руке у него был бокал, и он не мог догадаться переложить его из руки в руку или поставить на подоконник. Наконец, вытащил и, конечно же, уронил на пол. Крышка отлетела, выскочила батарейка. Федька Дорохов, ну просто как нянька, тут же подбежал к нему, и они вдвоем вставили батарейку на место. Нажали на перезагрузку. Запела мелодия «Нокии».

    — Нормуль, – сказал Дорохов.

    — Ну, теперь можно? – насмешливо спросила Аня, наблюдая эту сцену.

    — Да, да, извини! – сказал Петя.

    — Пожалуйста! – засмеялась Аня, и все подхватили. – Ну, итак, мои дорогие!

    Все подняли бокалы.

    Петькин телефон зазвонил снова.

    — Извини еще раз! – сказал он и ответил. – Да? Алё! Да, я… Здравствуйте. Кто? Оля? А это обязательно? Как? А Катя тоже? А, да, да. Извините. Сейчас, – он повернулся к Ане. – Какой твой точный адрес? Как сюда лучше заехать, с Ордынки или с Полянки?

    — А это еще зачем? – Возмутилась она. – Кому это я должна давать наш точный адрес?

    — Оля Мамонова и Катя Мамонова, – машинально ответил Петя. – Ну ты их не знаешь, ладно… – и ответил в телефон – Тогда я лучше выйду сам. На улицу. На угол Полянки. Ага.

    Он нажал отбой.

    — Извини, – сказал он. – В третий раз извини! – и неловко захихикал. – Мне надо срочно линять. Они уже тут.

    — Звучит угрожающе! «Они уже тут!» Кто они? – засмеялась Лёля Абрикосова.

    — Сестрички Мамоновы, – объяснил Петя. – Мои двоюродные.

    — Красивые? – тут же встрял Толя Абрикосов.

    — Очень миленькие, но совсем старенькие, – сказал Федя Дорохов. – Я их с Петькой видел. Им уже по двадцать два, точно. А то и больше. Петька, что случилось?

    — Пока не говорят, – сказал Петя, двигаясь к выходу. – Но как-то волнуются.

    — Ну, счастливо! – раздраженно сказала Аня ему вслед и, выждав недолго, обратилась к Феде. – Ты-то хоть расскажи, в чем дело?

    — Хэ зэ, – махнул рукой Федя. – Какие-то семейные скандалы, откуда мне знать… Ну, где твой тост?

    — Итак, мои дорогие, в третий раз, – слегка обиженно сказала Аня. – Друзья! Ребята! Эй! Все сюда! Давайте за нашу школу, за наш класс, за нас! Ура!

    Все потянулись чокаться.

    — Через два месяца мы снова все встретимся! Ура! До дна!

    — Не все, – сказал Лубоцкий.

    — Это еще что?

    — Уезжаю, – объяснил он. – Переезжаю, в смысле. И не я один. Вот Федька тоже. И Лиза. И Безнос тоже. И они тоже, – он показал на Батайцевых.

    — Вы что? Так это же… Это же нашего класса больше не будет? – изумилась Леля Абрикосова. – Вы что, совсем уже? Зачем?

    — Не зачем, а почему, – сказал Лубоцкий. – Потому что мы все живем в Калачевском квартале. А Калачевский квартал сносят. Буквально совсем скоро. Потому что на этом месте будет, – и тут он закашлялся, – будет что-то большое-пребольшое.

    — Фигасе, – сказала Полина.

    — Фигасе, – повторили Леля и ее брат Толя. Толя добавил:

    — А чего сносить? Нормальные дома, я так считаю!

    Калачевский квартал – это были три небольших четырехэтажных дома между Большим, Малым и Средним Трофимовским переулками. Когда-то, в самом начале прошлого века, эти дома построил фабрикант Калачев для служащих, которые управляли его московскими фабриками.

    — Мы все тоже так считаем, – покивал Лубоцкий. – Но кто-то считает по-другому.

    Он пристально посмотрел на Аню.

    — А я тут при чем? – Она даже покраснела. – Это сейчас идет по всей Москве. Всем дадут новые прекрасные квартиры.

    — За МКАДом? – спросил Толя Абрикосов. – Блин. Совсем краев не видят!

    — Почему обязательно за МКАДом? – пожала плечами Аня. – Глупости.

    — Нашего класса не будет, – сказал Лубоцкий. – То есть вот всей нашей компании. Это только так кажется, типа, «все равно будем общаться». Не будем. Я узнавал, в Калачевском квартале живут, представь себе, тридцать шесть наших ребят, если по всей школе. И пятеро учителей. То есть вообще нашей «двенашки» тоже не будет.

    — Как это не будет? – не поняла Полина. – Тоже снесут? Ни фига себе!

    — В переносном смысле, – объяснил ей Абрикосов. – Вроде та, да не та. Поняла? Вот как если у тебя нос оторвать, – и он потянулся к ней скрюченными пальцами. – Ты будешь ты? Вроде ты! Но не совсем!

    — Ааа… – сказала она, на всякий случай отшагнув в сторону. – Теперь понятно.

    ***

    Тем временем Петя ехал в большой черной машине. Он сидел сзади. Рядом с ним сидела его двоюродная сестра Оля Мамонова. Ей было лет двадцать с небольшим. Это была красивая стройная девушка, но с совершенно каменным лицом. Смотрела прямо перед собой и разговаривала, едва шевеля губами.

    — Куда ты меня везешь? – спросил Петя минут через пятнадцать.

    — Он умирает, – сказала она. – Катя сейчас с ним. Всё совсем плохо.

    — Кто умирает? – спросил Петя.

    — Кирилл Владимирович.

    — Кто-кто? – нарочно переспросил Петя.

    — Твой папа.

    — Нет у меня никакого папы, – мрачно сказал Петя и стукнул ее кулаком по коленке.

    — Нет, есть! – зашипела Оля, больно шлепнув его по руке. – Он тебя признал своим сыном! Дал тебе фамилию и отчество!

    — Спасибо большое! – Петя довольно-таки зло осклабился. – Останови меня у метро. Пожалуйста!

    — Дурачок, – Оля обняла Петю. – Как говорили в старину, какой-никакой, а все-таки отец. Родная кровь. И потом. Он вдовый и бездетный. У него никого нет. Совсем никого, кроме нас с Катей. Но мы всего лишь племянницы. Он все оставил тебе.

    — Что – всё? – не понял Петя. – В каком смысле?

    — Всё в смысле всё. От и до. Нет, не всё, конечно. Пятьдесят процентов завещал на благотворительность. Совсем чуточку нам с Катей. А остальное, процентов сорок восемь, наверное – тебе. Единственному сыну. Постарайся не сойти с ума. Но ты не бойся. Есть попечительский совет, будет следить, чтоб ты все не спустил на чупа-чупсы. Я буду за тобой следить.

    Она обняла его еще сильнее, громко чмокнула в щеку и отстранилась.

    Машина въехала в ворота особняка. Охранник поздоровался с Олей, черной лопаткой металлоискателя погладил Петю по спине, груди и ногам.

    Катя встречала их у дверей.

    — Идем, – сказала она Пете.

    — А это… а это не страшно? – вдруг сморщился он.

    — Страшно, – сказала она и взяла его за руку.

    Большая комната была оборудована совсем как палата в реанимации. Капельницы, провода, трубочки. Приборы, на которых выскакивали зеленые дрожащие цифры. Мужчины и женщины в белых халатах ходили вокруг кровати. На ней лежал совершенно лысый старик. У него было исхудавшее лицо с пористым круглым носом. «Похож на меня», – подумал Петя.

    — Дядя Кира, – громко сказала Оля. – Петя пришел.

    Старик чуть повернул голову, слабо кивнул и прошептал:

    — Сынок. Поцелуемся.

    Оля толкнула Петю в спину, он нагнулся и притронулся губами к коже, пахнувшей медицинским спиртом. Почувствовал, как сухие горячие губы коснулись его щеки.

    — Вон там, – сказал старик и куда-то махнул рукой.

    Оля вытащила из сумочки ключ, стала отпирать сейф, который прятался за дверцей книжного шкафа. Достала оттуда тонкий кожаный портфель.

    Медсестра вскрикнула. Все обернулись. Она стала разматывать провода из коробочки, прилаживать их к груди старика. Но врач сказал: «Хватит уже, не надо его больше мучить».

    Старик стал дышать медленно и протяжно, все тише и тише.

    — Есть варианты, – вдруг сказала Катя и попыталась забрать портфель у Оли.

    — Нет вариантов! – из угла комнаты вдруг выскочила еще одна дама и помогла Оле удержать портфель. – Нет никаких вариантов, все подписано вчера вечером. Девочки, – очень строго сказала она, – обнимитесь и поцелуйтесь. Немедленно!

    Оля и Катя обнялись и поцеловались. Потом обняли и поцеловали Петю. Велели ему сесть на табурет, взять за руку старика и сидеть так, пока его дыхание не стихнет. Кто-то снимал всё это на видео.

    Затем они с Олей и Катей прошли в комнату на втором этаже. Сестры объяснили, что вступление в права собственности – через полгода. А пока Оля перевела Пете, как она выразилась, «некоторую сумму» на его карточку. На текущие надобности. Пискнула смска. Перед глазами заплясало семизначное число. «Главное – не сойти с ума», – подумал Петя.

    ***

    С дороги он позвонил маме.

    — Ты еще у Анечки? – спросила она.

    — Нет, – сказал Петя. – Мам! Тут такое дело. Я был у отца.

    — Зачем?! – возмутилась она. Она ненавидела Кирилла Владимировича, считала, что он жизнь ей изломал, и это в каком-то смысле было правдой. Он ей не помогал с ребенком. После рождения Пети они почти не виделись. Последние двенадцать лет вообще ни разу.

    — Он умер только что, – объяснил Петя. – И оставил мне наследство.

    — Если ты возьмешь хоть копейку, – закричала она, – я тебя прокляну!!!

    Петя замолчал. Она молчала тоже. Но потом спросила:

    — А сколько он тебе оставил?

    — Всё, – сказал Петя.

    — Не хочешь разговаривать с матерью?! Что ты всёкаешь? Что ты хамишь?

    — Мама, не кричи. «Всё» в смысле всё. Всё свое имущество. Ну, то есть половину на благотворительность, а половину мне. Смешно, правда?

    — Ты сейчас домой? – спросила она.

    Петя подумал и сказал:

    — Я сначала зайду к Аньке. Я там рюкзак забыл.

    ***

    Когда он вошел в комнату, там был какой-то громкий, напряженный разговор.

    Все вдруг замолчали и посмотрели на него.

    — Ну и чего? – спросил Федя Дорохов.

    — Ничего, – на всякий случай сказал Петя. – А вы тут чего?

    — Да так, – сказала Аня, с трудом сдерживая злобу и желание выгнать всех ребят к черту. – Решаем разные вопросы… Вот скажи мне, Петечка… Do you think children are responsible for the deeds of their fathers? Or not?[6]

    — I think no[7], – честно ответил он.

    — Спасибо, Петя. Ты умный. Ты хороший. А вы, – она повернулась к остальным, – тоже мне! Нашли главную виноватую!

    Примечания:

    [1] Ну, мой друг, все эти ребята, вся эта так называемая оппозиция – они целиком зависят от Белого Дома и Госдепа. Они платят им зарплату. А что до этого господина, чье имя я даже не хочу произносить вслух – он настоящий негодяй! Он прячется за детьми! Он зовет школьников на баррикады!

    [2] Он подвергает детей страшной опасности!

    [3] Почему детей? Они уже взрослые, у них есть паспорта, они могут сами решать за себя. У тебя есть паспорт? Да! Тебе уже пятнадцать, разве нет? Неужели ты всё еще считаешь себя ребенком?

    [4] Хватит! Ты о чем? Вот она я, как на ладони. Все меня знают, у меня нет секретов. А он? Настоящий подлец. Не только политический преступник, но и обыкновенный вор! Враг общества и марионетка Запада!

    [5] Какая опасная атака.

    [6] Как ты думаешь, дети отвечают за дела своих отцов? Или нет?

    [7] Я думаю, нет.

    Глава вторая. Игорь Малышев. Kuraga

    Автор иллюстрации: Полина Бреева
    Художник Полина Бреева
    Игорь Малышев/ Автор иллюстрации: Полина Бреева
    Игорь Малышев/Художник Полина Бреева

    В России ничего не делается быстро. Когда герои нашей истории вернулись с летних каникул, вопрос со сносом Калачёвки всё ещё не был решён. То ли не хватало какого-то высокого согласования, то ли важные бумаги заблудились в бюрократических лабиринтах, но дело застопорилось.

    Все заинтересованные лица напряжённо ждали исхода.

    В девятом «Б», как и во многих современных классах, был свой внутренний чатик в WordApp. Там можно было обменяться новостями, выяснить что-то, спросить, как решать задачу в домашнем задании. Пустая болтовня не приветствовалась, спамеры безжалостно банились на неделю и даже больше в случае рецидива.

    На последнем уроке, когда химичка по прозвищу Глюкоза, дама за сорок, весьма жёсткая и, вопреки кличке, совсем не «сладкая», муштровала класс, смартфон каждого вздрогнул, принимая сообщение. Федькин айфон, не переведённый в беззвучный режим, звонко и громко тенькнул.

    — Дорохов, к доске, – моментально отреагировала Глюкоза.

    — Да, ё-маё, – тихо выругался Фёдор. – Что ж так не везёт-то…

    До конца урока оставалось целых десять минут, и шансы схватить «пару» были самые очевидные.

    Глюкоза вцепилась в жертву, а девятиклассники тем временем успели глянуть на экраны смартфонов.

    Писал Андрей Лубоцкий: «Дядя Фёдор, Лиза, Безнос, Батайцевы, Шерга, останьтесь после урока. Есть серьёзное дело».

    — Лубок, ты охренел? Ты чего пишешь посреди урока? – наехал на Андрея Федька, когда за Глюкозой закрылась дверь. – Я еле-еле на трояк вытянул.

    — Извини-извини, – примирительно поднял руки Андрей. – Но дело срочное, я боялся, что вы разбежитесь. Петька! Безносов! Стой, не уходи. Поговорить надо. Вечно я забываю про твою «ноклу».

    По техническим причинам Петя был единственным, кто не состоял в чате.

    Класс опустел, остались только перечисленные в сообщении и почему-то Вася Селезнёв.

    — Василий, дружище, ты чего домой не идёшь? – спросил Андрей.

    Селезнёв неловко оглянулся на Шергину и чуть покраснел.

    — Да вот тоже решил послушать. Интересно.

    — Ну, сиди, если хочешь.

    Лубоцкий оглядел собрание.

    — Как там у Гоголя было? «Я пригласил вас для того, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие». Хотя это уже никакое не известие. Короче, отец тут на днях всё, как следует, разузнал. За Калачёвку берутся всерьёз. В течение месяца, максимум двух, окончательно решится, будут её сносить или нет. Правда, Аня?

    Между Лубоцким и Шергиной никогда не было особо тёплых чувств, скорее ровные, подчёркнуто нейтральные. Андрею не очень нравилось, что Аня по делу и без дела использует свой английский (пусть и вправду, безукоризненный), а девушка не без оснований полагала, что Лубоцкий считает себя самым умным. И плюс к тому Аня, как ни убеждала себя, так и не смогла полностью преодолеть ощущение, что она здесь самая старшая. Опять же, «Шерга»… В пятнадцатилетнем возрасте клички воспринимаются как само собой разумеющееся, а в семнадцать смириться с ними уже сложнее. Детским садом отдаёт.

    Впрочем, Аня была неплохой актрисой (уже три года играла в любительском молодёжном театре), и скрывать от посторонних свои переживания для неё труда не составляло.

    — Дюш, Дюша, – подал голос Вася, – мы ж уже всё обсудили. Это не её вина. Она тут вообще не при делах. Ты хотя бы представляешь, насколько серьёзные дядьки будут решения принимать?

    — Представляю, – заверил его Андрей. – Только у Ани папа тоже, знаешь, не просто так погулять вышел. От его позиции многое зависит, не?

    Одноклассники внимательно смотрели на Шергину. Даже Федька оставил GTA и вынырнул из смартфона.

    — В общем, так. Ни я, ни моя семья не хотим переезжать куда-нибудь в Бутово или Балашиху. Кого-нибудь тут манит Бутово?

    — На фиг, на фиг, – заметил Федька, снова ныряя в экран.

    — Я тоже не хочу никуда переезжать, – подал голос Петя, – только, по-моему, Василий прав. От Ани тут вообще ничего не зависит.

    — Она дочь своего отца, пусть повлияет! Мне всё равно каким образом. Я хочу остаться в своей квартире и своей школе. Меня тут всё устраивает.

    Сёстры Батайцевы поднялись со стульев.

    — Ань, правда, поговори с отцом, – заговорили наперебой. – Мы тоже не хотим ни в Бутово, ни в Саларьево! Москва большая! Пусть найдёт другое место для своего комплекса!

    Лиза Дейнен стояла рядом с Лубоцким, всплёскивала руками и увещевала Аню и остальных неожиданно глубоким красивым голосом:

    — Аня, девочки, парни! Нельзя это так оставлять! Андрюша прав, надо что-то делать!

    Аня вскочила и закричала, перекрикивая общий гомон:

    — Да поймите же вы! Отец меня даже не послушает! Это для него дело всей жизни. Он, знаете, с какими людьми завязался, чтобы этот комплекс пробить? Выше только звёзды. Даже и говорить с ним на эту тему не стану!

    — Станешь! – Наперебой выкрикивали ей одноклассники. – Станешь! Иначе не подходи к нам!

    Аня чувствовала, как лицо её идёт пятнами. Встал Вася, взял её за плечо и потащил к выходу.

    — Алё! Кончай базар! – проорал он, внезапно растеряв всю интеллигентность, отступая и прикрывая собой подругу. – Вы чё, упёртые-то такие? Сказали вам, без вас дело решать будут. Как её батя отрежет, так и станете носить.

    — Вот пусть Шерга и поговорит с ним! Тридцать пять человек, блин, пострадают! Не считая учителей!..

    Вася хлопнул дверью.

    — As it turned out, Vasya, you could be a harsh person[1], – нервно посмеиваясь, сказала Аня, шагая по опустевшему коридору школы.

    — I took that from my father[2], – успокаиваясь, сообщил парень. – He defended a lot of thugs in the 90s! Some really spirit-lifting words are just popping out from his lips every now and then, haha![3].

    Василий сделал паузу.

    Why didn’t you talk to your father?

    I talked to him! He told me not to ask him such questions any more[4].

     

    ***

    Обстановка в классе меж тем медленно, но верно накалялась. Через три дня после той стычки Лубоцкий подошёл к парте Ани. За спиной его тенью маячила Лиза Дейнен.

    — Ты говорила с отцом? – без предисловий спросил Андрей.

    — Нет. И не собираюсь, – ответила Анна, чувствуя, как начинают дрожать пальцы и сохнет горло. – Да поймите вы, в конце концов, я не виновата в этой ситуации и никак, вообще никак не могу на неё повлиять…

    — В таком случае мы тоже не видим смысла с тобой разговаривать, – спокойно объявил Андрей и добавил, как припечатал. – Бойкот!

    Он развернулся и пошёл вдоль рядов парт.

    Дейнен вдруг начала размеренно хлопать в ладоши, глядя в упор на Аню. Некоторое время Лиза молчала, а потом, следуя за ритмом, стала спокойно и бесстрастно выговаривать, словно хлестать мокрой тряпкой:

    — Бойкот! Бойкот! Бойкот!

    Следом за ней поднялся весь класс и принялся повторять:

    — Бойкот! Бойкот! Бойкот!

    Эхо от хлопков звенело под потолком, больно отдаваясь в ушах.

    Вася, сидевший теперь за одной партой с Аней, с размаху ударил ладонью по столу.

    — А ну, завалили пищевод!

    Хор рассыпался и смолк.

    Три дня после этого Ане никто не сказал ни слова. За исключением Васи, конечно. Он не отходил от неё ни на шаг и сам перестал разговаривать с одноклассниками.

    — Вася, ты зря отношения с классом рвёшь. Ты тут ни при чём, – пробовала убедить его Аня. – Я бы, знаешь, как хотела всё восстановить, но…

    — Я так решил.

    А потом в общем чате в WordApp появилось новое лицо – Kuraga.

    Kuraga. 09.09_18:21. Ну что, пупсы, как будем на Шергу воздействовать? Сами видите, бойкот её не парит. А часики тикают. Осталось меньше месяца.

    Лубоцкий. 09.09_18:25. Ты кто вообще?

    Kuraga. 09.09_18:25. Какая разница? Важно, что я в этой ситуации тоже лицо заинтересованное.

    Лубоцкий. 09.09_18:26. Как ты сюда попала? Или попал?

    Kuraga. 09.09_18:26. Тоже мне, бином Ньютона. Это не проблема, если руки откуда надо растут.

    Дейнен. 09.09_18:27. Ничего, что Шергина нас тоже тут читает?

    Kuraga. 09.09_18:28. А пофиг. Пусть наслаждается. Так есть идеи?

    Kuraga. 10.09_15:41. Нет идей? Может, у кого-то есть знакомые хакеры, пусть на «Школьном портале» или на сайте школы крупными буквами напишут «Шергина – …». Я заплачУ. Жду предложений. kuraga666@mail.ru.

    Kuraga. 10.09_23:08. Шерга, если ты ничего не предпримешь, беги из города! Я тебе устрою сладкую жизнь.

    На следующий день в девятом «Б» все разговоры были только о таинственной «кураге». На переменах одноклассники сбивались в группы и то и дело, посматривая в сторону Шергиной и Селезнёва, обсуждали.

    — Мне что-то не по себе от этого фрукта, – признался Петя.

    — Да, чел отмороженный, по ходу, – мимоходом согласился Дорохов, терзая мобильник, в котором был открыт PUBG.

    — Нормально, – сказал Лубоцкий. – Так и надо. Словами и мягкостью тут ничего не добьёшься.

    — Резковато, конечно, но мне нравится, – согласилась Дейнен.

    — Аня всё-таки наша подруга, – не сдавался Безносов. – Нельзя отдавать её вот так на съедение.

    — Никто её на съедение не отдаёт. А насчёт подруги… Была бы подругой, поговорила бы с отцом.

    — Я считаю, «курагу» надо забанить, – сказал Петя с необычной для себя твёрдостью.

    — Не лезь, Безнос, – Фёдор закончил миссию и спрятал телефон. – Каждый должен нести ответственность за свои дела. И за бездействие тоже. Вот так.

    ***

    Бабье лето накрыло столицу. Солнце лило с небес волны почти июльского жара. Асфальт прогревался и исходил сухой духотой. Липы за окнами школы шелестели пыльной листвой. Воробьи и голуби смотрели скучно, летали лениво и выглядели тоже, словно присыпанные пылью.

    Окна класса были плотно закрыты. На задней стене тихо шуршали кондиционеры. Урок английского в самом разгаре. После невразумительных «выступлений» Лёли Абрикосовой и Полины с историями о летних каникулах «англичанка» Мясникова по прозвищу Масонка с восторгом выслушала рассказ Ани Шергиной.

    — … Beautiful country, beautiful people, beautiful music.  That’s how I would like to finish my report about Austria[5].

    — Спасибо, Анна, – учительница сияла. – Это лучший ответ, который мы услышали сегодня. Конечно же, пять.

    Шергина вернулась на место, стала прятать тетрадь в рюкзак, письменных работ сегодня не предвиделось, и вдруг завопила, будто рука её попала в капкан.

    Все, забыв про бойкот, вскочили с мест, кинулись к ней. Она, не прекращая вопить, вытряхнула из рюкзака на пол его содержимое. С грохотом посыпались учебники, тетради, ручки, линейка, айпод, губная помада, тушь, упаковка влажных салфеток, ключи и… дохлая крыса с голым противным хвостом.

    — Мамочки! – закричала Лёля, которой тушка грызуна упала прямо на кроссовки.

    Класс наполнился движением и шумом. Загрохотали стулья, задвигались парты. Все ринулись смотреть на причину переполоха.

    Масонка с трудом восстановила дисциплину. Послала Колю Дончакова за уборщицей, та явилась, убрала труп.

    Аня сидела за партой, скривившись, смотрела на руку, которой она недавно наткнулась на грызуна. По всему было видно, что она до сих пор чувствует его в своей ладони.

    — Анечка, ты как, в порядке? Иди, вымой руки, умойся холодной водой и, вообще, приди в себя, – мягко посоветовала Масонка, которая, к слову, не входила в число тех, кого должна была коснуться проблема Калачёвки.

    — Чья работа, дебилы? – заорал Вася, не смущаясь присутствием учительницы, когда Шергина вышла из класса. – Кто? Это «курага» ваша, да? Кто это, колитесь! Вычислю, под шконарь загоню!

    — Вася! Вася! – попыталась утихомирить его Масонка, опешившая от лексики и эмоциональности интеллигентного юноши.

    — Лубоцкий, ты? Конец тебе, падла! – не унимался Селезнёв.

    — Вася, я тут вообще ни при чём, клянусь! – побледнев, твёрдо ответил тот.

    После уроков во дворе школы, под липами состоялось собрание класса. Присутствовали все, кроме Шергиной и Селезнёва. После английского прошло ещё три урока, народ немного успокоился и пытался рассуждать трезво. Федя опёрся спиной о мощный ствол, закурил.

    — Меня угости, – попросила Соня Батайцева.

    Федя взглянул на неё удивлённо:

    — Ты куришь?

    — Летом стала баловаться.

    — Вы что, с дуба рухнули? – повернулся к ним Лубоцкий. – Сейчас директор или завуч запалят, родителям настучат. А они вам.

    — Мои знают, – равнодушно сказал Федя.

    — А мои догадываются, – ответила Соня.

    Петя вышел на центр сборища, потёр лоб, собираясь с мыслями. Снял очки, подышал на них.

    — Ребята, что происходит? Кто это сделал?

    — Точно не я… Я не в курсе… Не знаю… – раздались голоса.

    — Но я, честно говоря, не вижу в этом большой проблемы, – сказала малышка Лиза. – Ну, крыса, ну, дохлая.

    — Послушай, Лиза, нельзя же так, – укоризненно посмотрел на неё Петя. – Мы же были классом. Единым целым. Всегда все вместе. Один за всех и все за одного. Откуда этот кошмар вдруг взялся? «Курага», крыса… Зоопарк.

    Никто ему не ответил. Петя прошёлся взглядом по лицам. Все родные, знакомые с начальной школы, а то и с детсада, сейчас они вдруг изменились. В них поселилась настороженность, недоверие друг к другу.

    — Это мог быть только кто-то из нас, – вздохнув, произнёс он. – Крысу подсунули во время урока или на перемене, что более вероятно. Не думаю, что это можно было провернуть, пока Аня шла в школу.

    — Логично, – согласился Лубоцкий.

    — Стопудово, – выдыхая дым вверх, кивнул Федька.

    — Кто-нибудь заметил что-то подозрительное? Может, кто-то брал рюкзак Шергиной? Или хотя бы расстёгивал? Видели?

    Одноклассники помолчали, прокручивая в голове события дня.

    — Нет… Не было ничего особенного… Никто вроде не цапал…

    Петька водрузил на нос очки, которые всё это время вертел в руках.

    — Только ведь это всё равно кто-то из нас. Понимаете? Ну ладно. Не хотите признаваться, не надо. Но давайте договоримся, что на этом всё, хватит. Больше никаких гадостей. Согласны? Я спрошу каждого, чтобы всё было по-честному. Андрей Лубоцкий, с тебя начнём. Неважно, ты это сделал или нет, просто поклянись, что не причинишь вреда и не обидишь Аню Шергину. Клянёшься?

    — Клянусь. Но право сохранять бойкот я оставляю за собой.

    — Как хочешь. Теперь ты, Лиза.

    — Клянусь. Но от бойкота не отказываюсь, – подняла руку Дейнен.

    Класс разошёлся по домам. Под липами остались Петя, Федька и Соня.

    — Безносик, ну, чего ты так расстраиваешься? – спросила девушка, становясь поближе к Дорохову. – Три к носу, всё пройдёт. Поговорка есть такая, знаешь?

    — Гадко всё это, Соня, гадко. Федь, дай закурить.

    — И ты, Брут? – снова удивился Дорохов.

    Петя с каким-то отчаянным видом сделал подряд три глубокие затяжки. Покраснел, потом побледнел и разразился жутким выворачивающим наизнанку кашлем. Федька и Соня согнулись пополам от смеха.

    — Тоже гадость… – проскрипел Петя, держась за горло и отплёвываясь. – Оххх… Ладно. Я домой. Пока.

    Пошатываясь, он двинулся к выходу с территории школы. Дорохов подался за ним, но Соня придержала его за рукав.

    — Дойдёт.

    — Дойдёшь, Петь? – крикнул ему вслед Федя.

    Безносов, не оборачиваясь, покачал в воздухе рукой с поднятым вверх большим пальцем.

    Вечером у всех одноклассников звякнул мобильник.

    Kuraga. 13.09_18:41. Что, пупсы, понравилось шоу двух крыс? То ли ещё будет! Готовьтесь все и Шерга особенно.

    На следующий день перед первым уроком, едва войдя в класс, Безносов демонстративно подошёл к парте, за которой сидели Шергина и Селезнёв. Протянул руку Василию.

    — Аня, привет.

    — Привет, – с лёгким недоверием в голосе ответила девушка.

    — Как ты?

    — Да ничего, спасибо. Пришла в себя. Уходить не собираюсь, – пошутила она.

    — Ну и отлично. Обращайтесь, если вдруг что-то нужно будет, – чуть повысив голос, чтобы слышали остальные, сказал Петя.

    Лубоцкий, склонив голову набок, наблюдал за этой сценкой, потом пожал плечами и отвернулся. Остальные сделали вид, будто ничего не произошло.

    ***

    Когда накануне Петя пришёл домой, мама приблизилась к нему, привстала на цыпочки, поскольку была уже на полголовы ниже сына, и втянула воздух.

    — Ты закурил? Совсем с ума сошёл?

    Петю немного мутило от трёх затяжек, и выслушивать материнские упрёки не было никакого желания. Мать же, напротив, была на взводе. Мысль о свалившемся, но пока недоступном богатстве нервировала её хуже гвоздя в ботинке. Она то и дело срывалась по поводу и без повода. И чаще всего, конечно, на Петра.

    — Уже куришь, да? А что потом будет? Пить начнёшь, гулять?

    — Ма, ну хватит. Я случайно затянулся… – бросил Петька и тут же понял, что сморозил глупость.

    — Случайно – это как взвилась мать. – Сигарета тебе сама в рот попала? У тебя,  вообще, что ли, головы нет? Ты кем хочешь вырасти? Как отец твой? Таким же? Детей бросать?..

    Петька понял, что «концерт» может растянуться на целый вечер, и поступил так, как делал уже не раз. Собрал рюкзак и двинулся к двери.

    — Ты куда, опять к Федьке? – спросила мать, оборвав монолог.

    — Угу, – максимально неопределённо промычал в ответ сын.

    — И ночевать опять у него останешься?

    — Если его родители не прогонят.

    — Когда это они тебя прогоняли?

    Как ни странно, известие о том, что она проведёт вечер одна, успокоило Галину Алексеевну. Больше всего она любила одиночество, общение с людьми давалось ей с трудом.

    Петя поцеловал мать на прощание.

    — Ма, я, правда, по глупости затянулся. Больше не буду, честно.

    — Ладно, ладно, верю, – оттаивая, обняла его в ответ мать. – Точно не будешь?

    — Точно.

    Петька натянул свои пожившие конверсы («Новые, что ли, купить?») и постарался поскорее выскользнуть из квартиры. Врать он не любил, а между тем соврать ему только что пришлось. Дело в том, что он совсем не собирался к Федьке. С некоторых пор у него образовалось своё убежище, которым он мог пользоваться втайне от матери. Во время последней встречи адвокат покойного отца, Евгений Адамович Чарторижский, передал ему ключи от трёхкомнатной квартиры в Колпачном переулке. Одной из многих, что числились за почившим олигархом. Не самой просторной и роскошной, но самой любимой и часто посещаемой.

    — Обживайте, юноша. Всё равно по завещанию она ваша. Только, чур, без дебошей и шумных компаний. Консьерж проследит.

    Петя пришёл в Колпачный в первый раз. Консьерж, как и было уговорено, связался с Чарторижским, адвокат по видеосвязи перекинулся несколькими фразами с парнем и, удостоверившись, что он именно тот, за кого себя выдаёт, приказал пропустить гостя.

    Высокая, тяжеленная, покрытая резьбой деревянная дверь открылась мягко.

    — Словно у холодильника, – подумал Безносов.

    Потолки высокие, под три метра. На окнах тяжёлые, словно отлитые из бронзы, шторы, потолки в лепнине, стены сплошь покрыты картинами и фотографиями, всюду книжные шкафы и полки с собраниями сочинений, томами в кожаных переплётах. Древняя, огромная, как телевизор, ламповая радиола, рядом стеллаж с пластинками – от Вивальди до Вертинского, от Чака Берри до Ника Кейва. Массивный письменный стол, на нём лампа со стеклянным витражным абажуром. Диваны, кресла, пуфики, торшеры с бахромой. Ковры на полу. Но больше всего Петю вдохновил покрытый тёмными изразцами камин со стоящими на нём подсвечниками в наплывах воска.

    Петя вышел на лестницу, спустился.

    — В квартире я увидел камин.

    — Совершенно верно, – с готовностью отозвался консьерж.

    — Скажите, он в рабочем состоянии? Можно его затопить?

    — Да, конечно. Там есть небольшие хитрости, но ничего сложного. Я могу объяснить.

    — Хорошо. Я пока не собирался топить его, но, когда похолодает, попробую.

    В ящике письменного стола обнаружилось два десятка толстых кляссеров с марками, и Петька с головой ушёл в их изучение. Тут были и современные экземпляры, и дореволюционные, и множество советских. В основном, отчего-то космос.

    Петя никогда не интересовался филателией, но, возможно, только потому, что никогда не получал в руки такое богатство. А то, что это богатство, он понял сразу. Магия, заключённая в цветных кусочках бумаги, проявила себя внезапно и окатила парня с головой. До трёх часов ночи он рассматривал изображения планет, космических кораблей, мужчин и женщин в скафандрах, животных, насекомых, рыб, спортсменов, кораблей…

    С тех пор он при первой возможности сбегал в квартиру своего отца и «обживался».

    После марок настал черёд картин, фотографий, книг. Петя научился разжигать камин, полюбил слушать пластинки на ламповой радиоле.

    Он сам себе напоминал учёного, открывшего неизвестную страну и жадно её изучающего.

    ***

    В понедельник утром Безносов, как обычно, дождался у своего подъезда Федьку, и они пошли к школе. Петя никогда не отличался внимательностью, да сейчас он к тому же был спросонья, поэтому не сразу заметил, что Дорохов взбудоражен сверх всякой меры. Он молчал, но это было спокойствие закипающего чайника.

    — Ты чего такой?

    — А какой я должен быть, по-твоему, после этого?

    — В смысле? После чего?

    — А, ты ж у нас технически непродвинутый… Купи уже, наконец, нормальный телефон!

    Федька достал из кармана смартфон, пробежал пальцами по экрану.

    — Смотри. Ночью пришло.

    На экране светилось сообщение из WordApp: «Kuraga. 17.09_03:06. Веселье продолжается!»

    Ниже висело чёрное окошко видеофайла. Дорохов тронул экран, несколько раз нажал на регулятор громкости.

    Снимали, судя по ракурсу, камерой, укреплённой на голове по типу налобного фонарика.

    На экране был поздний вечер. Снимающий прятался за деревом возле набережной реки, но не Москвы, какой-то поменьше, может быть, Яузы. Параллельно реке шла узкая дорога, машин на ней в этот час почти не было.

    — Вот она идёт. Наша крыса. Идёт… – раздался приглушённый голос.

    Говорил явно мужчина и, скорее всего, молодой. На набережной появился девичий силуэт. Безносов вгляделся, снял очки, поднёс телефон почти к самым глазам.

    — Шергина? – обратился он к Дорохову.

    Тот кивнул.

    — Смотри дальше.

    — Ну что, поехали, – сказал глухой голос.

    Объектив на мгновение заслонила рука, и на камере включился фонарик. Снимающий пересёк дорогу и подбежал к девушке сзади. Та, видимо, почувствовав угрозу, обернулась и кинулась наутёк, но слишком поздно. Преследователь схватил её за волосы.

    — Стоять!

    Камера металась, слышались звуки возни, шумное дыхание, крики Ани.

    — Отпусти!.. Кто ты?.. Что тебе надо?.. Полиция!..

    — Заткнись!

    Судя по тряске, девушка отчаянно сопротивлялась. Луч камеры на мгновение выхватывал её лицо, и изображение тут же снова размазывалось.

    Мимо проехала машина, осветила фарами дерущихся, но не остановилась и вроде бы даже дала по газам.

    Изображение остановилось. Голова Шергиной была прижата к покрытому трещинами асфальту. Вид у девушки был загнанный, глаза метались.

    — Тебя ведь, как человека, просили, поговори с отцом, убеди. Неужели не пойдёт навстречу любимой дочке? Не зверь же он? – сдавленно цедил напряжённый голос. – Ты хоть понимаешь, что с тобой может быть, а?

    — Отпусти, – прохрипела девушка. – По-хорошему отпусти.

    — А то что?

    Та замолчала, поняв, что злить напавшего сейчас не стоит.

    — А то что, крыса? – Камера вплотную приблизилась к лицу Ани. – По-плохому будет?

    Девушка закрыла глаза от бьющего в упор света.

    — Ты хоть понимаешь, что я с тобой могу сейчас сделать? Понимаешь, а?

    Он рывком поставил её на ноги. Видео снова расплылось, заметалось, опять послышались звуки борьбы.

    — Пусти, я сказала!..

    Когда изображение зафиксировалось, Аня лежала на перилах, наполовину свешиваясь над водой.

    — Не дёргайся, а то уроню, – посоветовал, тяжело дыша, мужчина.

    Аня замерла, затихла и только иногда всхлипывала.

    — Нравится? – спросил он, насладившись страхом жертвы. – Хочешь вниз?

    — Нет! Нет! – выкрикнула истерично Шергина.

    — Тогда делай, что говорят, ясно?

    Он качнул её, словно собираясь сбросить в реку, Аня снова взвизгнула. Человек уронил её на асфальт. Девушка, рыдая, сжалась в комок, прижавшись спиной к перилам.

    Камера отвернулась, похоже, человек пошёл прочь от своей жертвы. Снова появилась рука, выключила фонарь. Прежде чем изображение угасло, послышался выкрик, похожий на истеричный хохот.

    — Что скажешь? – спросил Дорохов, пряча смартфон. – Финиш, да?

    — Финиш, – согласился Пётр. – Но одно обстоятельство меня радует.

    — Какое?

    — Голос этого человека и близко не похож на голос кого-то из наших.

    — Может, на компьютере исказили?

    — Нет, Анин голос шёл без искажений, значит, и его не искажён.

    Безносов вздохнул с облегчением:

    — Это не из наших, понимаешь? Вот что главное!

    Петя улыбался.

    — В принципе, да, – согласился дядя Федор. – Но как же крыса? Как она попала в шергинский рюкзак?

    Безносов потёр лоб.

    — Вопрос, согласен.

    До начала урока было ещё пятнадцать минут, но весь класс был уже в сборе и плотной стеной стоял вокруг парты Шергиной и Селезнёва.

    На щеке у Ани виднелись несколько небольших запёкшихся царапин, «асфальтная болезнь», как называют обычно такого рода ранения. Выглядела девушка бледновато, но в целом неплохо. Бойкот был явно позабыт и похоронен, и класс наперебой выражал Ане своё сочувствие.

    Примечания:

    [1] Какой ты, Вася, оказывается, можешь быть резкий.

    [2] Это я от отца нахватался.

    [3] Он в 90-е таких отморозков защищал! У него и сейчас нет-нет да и вырвется что-нибудь эдакое… бодрящее.

    [4] — А ты чего с отцом не поговорила?

    — Я говорила. Он сказал, чтобы я этих вопросов ему больше не задавала.

    [5] …Прекрасная страна, прекрасные люди, прекрасная музыка. Так я хотела бы закончить свой рассказ об Австрии.

    Глава третья.Григорий Служитель.«Двенашка»

    Художник Анастасия Серебренникова
    Художник Анастасия Серебренникова
    Григорий Служитель. Художник Анастасия Серебренникова
    Григорий Служитель. Художник Анастасия Серебренникова

    Почти каждый день после уроков Петя шёл пешком из Замоскворечья в Колпачный переулок. Путь занимал что-то около часа, и всё это время предоставленный самому себе Петя размышлял о последних событиях. Он по-своему любил «Двенашку» и всю их школьную компанию. Петя не особо задумывался о предопределении, но, если уж они оказались вместе, значит, это неспроста, значит, так зачем-то нужно. Но на самом деле он не испытывал по поводу сноса ничего, кроме безразличия. Он оглядывался вокруг: на маму, на Федю, на учителей, на случайных прохожих – и видел, что вся жизнь состоит как бы из кругов. И если разобьется один круг, то сразу обязательно возникнет другой. И так будет всегда. Поэтому имело ли смысл горевать из-за сноса «Двенашки»? В конце концов, если одноклассники захотят, они смогут видеться и вне старой школы. А если не захотят, получается, что не так уж и сильна была их привязанность (насчёт дяди Фёдора он не сомневался: с этим корешем они пройдут вместе через всю жизнь). Другое дело, что он был искренне возмущен ситуацией с Шергиной. Пару раз даже набирал её номер, чтобы поддержать Аню, но она сбрасывала звонок. Вот и сегодня в столовой он попробовал уступить ей место в очереди. Но вышло это как-то неловко и глупо. Как будто если она поест раньше на одного человека, то обида её ослабеет. Она вежливо отказалась. Петя сказал:

    -Ань, слушай. Я на твоей стороне. Ты ни в чем не виновата. Это всё какая-то жесть. Теперь вон до побоев дошло. Если тебе нужна какая-то помощь, сразу скажи!
    Аня молча смотрела в пол.

    -Ты только не подумай, я не подкатываю к тебе.

    На этих словах Аня резко посмотрела ему в глаза, криво ухмыльнулась и отошла. Петю смутила такая реакция. Высокомерная и злая. Тем более что он и правда даже в мыслях не имел к ней подкатывать. Еще полгода назад хотел, но боялся, а теперь и желание пропало.
    В сентябре Пете всегда казалось, что он вернулся с каникул обновленным и обогащенным; что за лето достаточно вырос, научился быть самим собой и обрёл долгожданную уверенность. В начале каждого учебного года он не сомневался, что уж на этот раз класс наконец воспримет его всерьёз. Но то ли он ошибался насчет себя, то ли одноклассники за летние месяцы тоже успевали сильно измениться, но они снова оказывались на пару вершков впереди Пети. Летом, знакомясь с новыми людьми, Безносов сам себе удивлялся: каким он может быть раскованным и лёгким. Но в школе старые связи брали своё, и получалось, что раз отведенное ему место слишком крепко держит его.

    Петя успел по-настоящему полюбить квартиру в Колпачном. Здесь он бывал уже много раз, но как бы тщательно ни исследовал каждый угол, его не покидало ощущение, что он тут впервые. Три просторные комнаты вернее было бы назвать залами. Судя по всему, последний жилец (отец ли?) покинул квартиру несколько месяцев назад. Холодильник, если не считать мумии лимона на дверце, был пуст. Комплекты белья аккуратно сложены в шкафах. Кроме пары халатов и почему-то овчинного тулупа, никакой одежды в доме не оказалось. В ванной не водилось ни зубных щёток, ни шампуней. Тем не менее, квартира представляла собой настоящий паноптикум, склад различных диковин. Пете быстро наскучило разглядывать бесчисленные тома с марками. Он тут и там находил что-то, до этого ускользавшее от его внимания. То склеенную заново китайскую вазу. То слоновий бивень в стеклянном саркофаге (при этом внутри бивня был высечен целый город: рыночная сутолока, сценка суда, кто-то играл в шашки, ловил рыбу). На одной стене висела фотография отца, пожимающего руку мэру Лужкову на фоне нового торгового центра, на другой – икона в серебряной ризе. Над входной дверью, больше напоминавшей резной портал в готический собор, красовались две перекрещенные сабли времен наполеоновских войн. С эфесов свисали сине-бело-красные кисточки, на рукоятках можно было различить букву N в обрамлении лавровых листьев. Наконец на глаза Пете попалась старинная гравюра, которую он раньше не замечал. На ней была изображена церковь. Внизу вилась надпись: «Церковь святаго Трофима Ираклионского» 1776. Петя уже было отвлёкся на чучело рыбы-шар, но вдруг о чем-то подумал и снова уставился на гравюру. Он склонил голову влево, потом вправо, приблизился к изображению, потом отошёл подальше. Да, не было никаких сомнений – эта церковь стояла на месте «Двенашки». Собственно, она и дала название трём прилегающим к ней переулкам.

    «Фигасе! – произнес Петя вслух. – Это же наш Трофимовский!» На гравюре был изображен въезд во двор с высокими воротами. Сейчас от них уцелели только два столба. Двухэтажный домик рядом с церковью прирос еще одним этажом. Пете даже показалось, что коробейник с пышными усищами в углу картинки – точь-в-точь охранник дядя Саша из их школы. В остальном узнать современный Малый Трофимовский было почти невозможно. Петя плохо знал историю «Двенашки». Он что-то слышал про церковь, которая стояла на месте будущей школы, но понятия не имел, снесли ли ее большевики или она сама сгорела еще раньше.

    Разумеется, прогуглить он ничего не мог – на его Nokia просто не было интернета. Ни компьютера, ни ноутбуков, ни планшетов в квартире не водилось. От досады он выругался: давно уже пора собраться и купить новую «трубу»!
    Петя еще с полчаса бродил по квартире, изучая каждую мелочь, каждый закуток, но из раза в раз возвращался к гравюре. Порывшись в фонотеке, поставил пластинку The Doors, открыл бар и выпил подряд три рюмки коньяку. Через десять минут Петя в овечьем тулупе кружился по квартире, подпевая Моррисону: «I’m a backdoor man». Он набрал дяде Федору и предложил ему наконец подъехать в Колпачный – осмотреть хату и заодно отведать коньяка («Только колу захвати. Нормальный коньяк без колы не пьют»). Пока друг был в пути, Петя решил исследовать последний загадочный остров в квартире – отцовское бюро. Одну за другой он открывал полки и извлекал их содержимое. Стопки старых фотографий. Какой-то младенец, насупившись, хмуро смотрит в объектив. Потом мальчик с выбритой макушкой и длинной челкой верхом на деревянном конике. На следующем снимке уже можно было угадать и додумать будущие черты отца. Вот маленький Кирилл Владимирович на общей школьной фотографии (причем поначалу Петя принял за него совсем другого парня и даже чокнулся с ним рюмкой). А тут отец в армии, в пилотке набекрень, расхлябанно облокотился о корпус танка. А здесь он с лопатой, с косынкой, завязанной на голове узелками, стоит по пояс в яме. Что-то копает. Фотография какого-то кувшина, монеты, черепа. Затем начались засвеченные полароидные снимки из 90-х. Вот отец в казино, потом ест с кем-то шашлыки. Какие-то девицы липнут к нему в ночном клубе: лица у всех очень радостные, но глаза закрыты от вспышки.

    Петя выдвинул другую полку. Там, в больших конвертах были сложены разные записки, письма, награды за первые места в исторических олимпиадах и грамоты за участие в археологических экспедициях. «Кирюша, узнаю, что ты целовался с Ежовой, – отрежу, сам знаешь что!» «Кира, отче купил в Венгрии двойник Джизас Крайст Суперстар, заинтересован?» На другом клочке нервным почерком было нацарапано: «Ставь на пики, Кира, не тупи! 150 косарей». Петя перерыл весь стол: вымпелы, медали, аттестаты и дипломы. Наконец добрался до блокнотов отца. Выбрал записную книжку за последний год. Открыл на странице, заложенной тесёмкой, и обомлел: наискосок крупными, несколько раз обведенными буквами, было написано: «Позвонить Паше Шергину!!!» Запись была дважды подчеркнута.

    Петя внимательно пролистал записную книжку, но Паша Шергин больше ни разу не упоминался. Он встал, скинул тулуп и заходил по комнате. Почему Аня ничего не говорила о том, что их отцы были знакомы? Или она сама этого не знала? Не может быть, чтобы не знала. Или это вообще однофамилец и к отцу Ани он никакого отношения не имеет? Ну, еще чего, не имеет! Петя разозлился на себя за то, что столько выпил и голова отказывалась работать. Оставалось дождаться Федю, и пока он не выскажет своих догадок обо все этом, коньяка ему не давать.
    Петя еще раз рассмотрел запись в блокноте. «Позвонить Паше Шергину!!!». Представил себя детективом: что странного он смог бы заметить в этой фразе? «Да всё тут странное!» – сам себе ответил Петя. Ну да, не «Павел», а именно что «Паша». Значит, знакомство длительное и, судя по всему, в прошлом отношения были приятельские. Что еще? Несколько раз обведенные буквы. На самом деле, может показаться, что отец обвёл их не для того, чтобы отметить их важность, а как будто делал это на автомате, думая уже совсем о другом. О чём? Мысль Пети дальше не шла.

    Всё, всё было странно! Наконец домофон залился трелью. Это был Федя.

    — Поднимайся, скажи к сыну Кирилла Владимировича.
    В первый раз Петя открывал гостю дверь своей квартиры. И почему-то именно в этот момент он окончательно осознал, что это его дом; что это не шутка и не розыгрыш.

    -Ну, у тебя охрана жесткая тут, блин.

    -Федя, тут такое дело! Не поверишь!

    -Хоть впусти хоромы посмотреть.

    -Да заходи, конечно.

    Дядя Фёдор переступил порог и, оказавшись в коридоре, бесстрастно произнёс по слогам:

    -А.Хре.Неть.

    -Ты понимаешь…

    -Понимаю. Это ж, блин, ваще.

    -Нет, я не про это!

    -Ну ни хрена ж себе! – сказал Федя и даже засмеялся. Такой роскоши он никак не ожидал.

    Пока Федя осматривал комнаты, Безносов путанно пересказывал ему суть последних открытий.

    -Это же реальные доспехи!

    -Но я только не понимаю, причем тут отец Ани!

    -Гусарские сабли! Дай стул, хочу подержать в руках!

    -Да подожди! Блин! Это же всё взаимосвязано.

    -Вау! Бивень мамонта! Тебе сюда билеты надо продавать.

    -Слона! Федя. Подожди ты.

    -Неси рюмки. Кто обещал дать бухнуть? – дядя Фёдор останавливался перед каждым предметом, чтобы сделать селфи.

    -Посмотри на эту гравюру! Посмотри внимательно!

    Федя, нахмурившись, вгляделся в изображение и вдруг расплылся в улыбке:

    -Ахахаха! Точно, мужик с усами – вылитый дядя Саша!

    -Да нет! Ты посмотри на церковь! Ну и вообще, что тут и как!

    -О! Подожди-ка… Фигасе! Это же на месте нашей «Двенашки». Точно, церковь Трофима. Круто. Вообще всё по-другому.

    -Ты вообще меня не слышишь. Пойдем в комнату, я тебе ещё раз всё расскажу.

    -Блин… Просто музей у тебя тут какой-то…

    Друзья зашли в комнату, где стояло бюро.

    -АААА, КАМИН! А чё у тебя пластинка шумит? Переверни.

    Петя совсем не заметил, что пластинка уже час как вхолостую шипела на проигрывателе.

    -Да хрен с ней! В общем, что-то тут совсем неладно с отцом Шергиной.

    -Ну это мы уже все и так давно без тебя поняли.

    -Нет!! Мой отец его знал!

    -Ну на родительских собраниях, разумеется, мог встречаться.

    -Да какие собрания, Дорохов! Блин! Я отца первый раз увидел за пять минут до его смерти.

    -А, ну да. Прости, забыл…

    -В общем, тут какая-то тайна.

    Федя деланно привычно выдохнул, опрокинул рюмку и скривился:

    -Я правильно тебя понял, что снос «Двенашки», эта картинка с церковью, твой папаша и папаша Шергиной… что всё это как-то взаимосвязано?

    -Именно.

    Федя вытер слёзы, навернувшиеся после рюмки, сделал большой глоток колы и спросил друга:

    -А, кстати, от чего твой отец умер?

    -В смысле?

    -Да так. Приятель, у тебя квартира не прослушивается?

    -Да нет, вроде. Не замечал.

    -В общем, влипли мы с тобой, Петруша, в историю. Будем выкарабкиваться. Мне нужно связать все ниточки, – сказал Федя, многозначительно потирая переносицу, хотя очки никогда не носил. – Ясно одно: это вопрос больших денег и еще большего тщеславия.

    -??

    -Не ссы. Будем разбираться.

    Глава четвертая.Эдуард Веркин.Разговор на Калачевке

    Художник Сергей Ивкин
    Художник Сергей Ивкин
    Эдуард Веркин. Художник Сергей Ивкин
    Эдуард Веркин. Художник Сергей Ивкин

    – Rakhmetoff, really!
    Дейнен быстро сфотографировала Лубоцкого, замершего с гирями в позе классического циркового атлета.
    – Я, в смысле, что он тоже не ел апельсинов, – пояснила Дейнен и сфотографировала Лубоцкого тщательнее.
    Лубоцкий уронил гири, благовоспитанно остановил их падение в сантиметре от пола и осторожно установил на самодельный деревянный помост.
    – У меня просто на цитрусовые аллергия, – пояснил Лубоцкий, потирая запястья. – А ты откуда про Рахметова знаешь?
    – Лагерь интеллектуального резерва, литературная смена, отряд имени Державина, – зевнула Дейнен. – «Что делать?», «Как закалялась», «И в гроб сходя…», ну и вообще, сплошной бетон и железобетон, весь август мимо… А мастер тухло косплеил Мастера…

    Дейнен отстраненно хихикнула. Лубоцкий опустил руки в оловянный тазик, обильно вспылил магнезию, растер между пальцами, похлопал в ладоши, принялся вращать плечами, разминая передние и средние дельты.
    Дейнен вытянула ноги и поставила их на старый телевизор.

    – Знаешь, такой мужичочек, лет тридцати, – брезгливо рассказывала Лиза. – Волосенки, штанишки узкие, бороденка карасем, хипстота вроде как и шапочка с буковкой…
    – Неужели «М»?
    – Не, «W», вроде как «Writer». Так он эту шапочку постирал, вывернул и случайно надел, как? Голова кругом от этих разночинцев…
    – Да уж…
    Лубоцкий подпрыгнул, легко повис на перекладине. Дейнен чихнула.
    – А ты зачем туда ездила? – Лубоцкий подтянулся. – Ты же вроде передумала в писатели?
    – Не передумала. Потом, там все уже были…

    Дейнен достала из сумочки блокнот с Коньком-Горбунком на обложке и изгрызанный оранжевый карандаш.

    – У меня обострился кризис идентичности, – пояснила она. – Но теперь я излечилась березовой почкой.
    – Л-карнитин тоже помогает, – заметил Лубоцкий. – Л-карнитин и кроссфит – и все кризисы… отступят.

    Лубоцкий продолжил мягко, с легким хрящевым хрустом в левом локте подтягиваться. Дейнен сидела в кресле, листала блокнот.

    – Моей маме помогли пиявки. Знаешь, там на углу с Трофимовским открыли чудесное пиявочное бюро…
    – Имени Дурэмара, – не удержался Лубоцкий.

    Лиза поглядела на Лубоцкого порицательно, всякую пошлость она не переносила с детства.

    – В пиявках – гирудин, – попытался исправиться Лубоцкий и подтянулся еще раз.
    – Ну да… А ты слышал, что в восемнадцатом доме исчезли две пенсионерки?

    Лубоцкий помотал головой, подтянулся.

    – Да, исчезли, – подтвердила Дейнен. – Средь бела дня две пенсионерки. Словно растворились…Прямо как у Тарковского в «Зеркале», помнишь?

    Лубоцкий замер в негативной фазе движения, пытаясь вспомнить пенсионерок Тарковского. Дейнен снова чихнула.

    – Как в июне соплит, аллергии мне не хватало, что за погода… Роман, что ли, написать…

    Погода держалась удивительная, бабье лето заблудилось в старых московских переулках, похоже, надолго, вода в реке зацвела и стала изумрудной, впрочем, многие грешили на ирландцев.

    – Я думаю, это все Шергин-старший, – Дейнен высморкалась в платок. – Его мутантство.
    – Похищает пенсионерок?
    – Ну, зачем похищает? Просто денег им дал и вывез в Чертаново.
    – В Чертанове – пришельцы, – сказал Лубоцкий.
    И подтянулся.

    – А все думают, что пенсионерки исчезли, вроде как там портал…

    На портал Лубоцкий не нашел что сказать, вспомнил про отца и Госуслуги, подтянулся молча.

    – А чтобы недвижимость подешевела, Шергин распространяет слухи, – Дейнен почесала лоб карандашом. – Пенсионерки пропадают – это раз. Некоторые слышат вот такой зловещий звук…
    Дейнен вытянула губы свистком и протяжно погудела. На балкон ворвался словно бы высвистанный Лизой ветер, колыхнул органзу штор, взболтал магнезию и железо, Лиза чихнула в третий раз.
    – …это два. Некоторым звонят в дверь, человек открывает, а там пустота…
    – Мне так звонили, – согласился Лубоцкий. – Я открыл – а там пустота.
    – А на чердаках каменная плесень.

    Лубоцкий едва не сорвался с турника фирмы «Хват и Ко», поставщика инвентаря для понимающих атлетов.

    – Каменная плесень? – уточнил он.
    – Ну да. Камнееда. Она ест кирпичи, превращая их в прах.

    Дейнен достала телефон, быстро сверилась.

    – Да, есть такая. Если в домах заводится такая плесень, то все – недвижимость катастрофически дешевеет. Скупай – не хочу.
    – Пожалуй…

    Лубоцкий повис на левой руке, отдыхая и размышляя о несомненных преимуществах «мексиканки», немного о разночинцах, о Шергине и о плесени.

    – Шергин выводит пенсионерок через портал, – сказал Лубоцкий, перекинувшись на правую. – Через портал… В Чертаново. Так?
    – Он – Чичиков!

    Дейнен, сидящая на подлокотнике монументального вишневого кресла, сверзилась от восторга на пол. Не поднимаясь, принялась быстро писать в блокнот, энергично пиная пяткой чугунную двухпудовую гирю.
    Из мебели в комнате имелось лишь кресло, старинное, красной кожи, и телевизор, тоже старинный, все остальное пространство занимала спортивная коллекция Лубоцкого: штанги, шведские стенки, булавы, цепи, колосники, кувалды и колесные пары вагонеток, стальные цирковые шары и разновесные купеческие гири, одну из которых энергичной пяткой пинала в тот погожий сентябрьский день Лиза Дейнен.
    Иногда, видимо, в шаг с мыслями, Лиза отрывалась от записей и смотрела в потолок с видом настолько изумленным, что Лубоцкий, продолжавший висеть на турнике, опасался, что она может укусить себя за руку.
    Лубоцкий возобновил подтягивание и сделал четыре подъема.

    – Чичиков не Шергин, – Дейнен оторвалась от раздумий. – Чичиков – сама Шерга!
    – Почему? – спросил Лубоцкий.
    – Это же ясно – она лечилась в Швейцарии, – ответила Лиза.

    Лубоцкий хотел почесать голову, но были заняты руки.

    – Да ладно, это же все знают, – Дейнен принялась обмахиваться Коньком-Горбунком. – Сизый давно рассказывал, его папенька пробивал, а ты все мимо. Она в Швейцарию уехала в восемь лет, во второй класс ходила. И приехала – тоже во второй класс пошла, тоже в восемь лет. Где два года?!

    Лубоцкий почувствовал усталость в предплечьях.

    – Вот и рассуждай. Что она два года делала?
    – Лечилась? – предположил Андрей.
    – Да она здоровая, как зебра! Лечилась… Известно, где она лечилась!
    Дейнен пощелкала зубами.

    – И что? – не понял Лубоцкий.
    – Как что? Я же говорю – это все она! Она своему папочке в уши поет – давай снесем Калачевку, давай снесем, а я всех уговорю съехать в Бибирево!

    Лубоцкий замер. Подтягиваться и думать одновременно было нелегко.

    – Она вроде не уговаривала, – заметил Лубоцкий после паузы.
    – Это тебе так кажется. Ах, я не при делах, ах, это мой папа, а сама… а сама…
    Дейнен замолчала.

    – А как же пенсионерки? – спросил осторожно Лубоцкий. – Как же плесень?

    Дейнен замерла, задумавшись, а потом хлопнула себя блокнотом по лбу.
    – Ее подменили!

    Лубоцкий замер на перекладине, попытался подтянуться, не смог. Он шумно выдохнул и спрыгнул на пол.

    – Сорок восемь, – сказала Дейнен. – Ничего так, плюс пять с июня…
    – Мало, – Лубоцкий вздохнул. – Отстаю от графика на сто километров.
    – Ты что, в космонавты готовишься? – усмехнулась Дейнен.
    Лубоцкий не ответил.

    – Ты слишком длинный для космонавта, – сказала Лиза. – Иди в вертолетчики, там длинные нужны.

    Лубоцкий подошел к подоконнику. Из западного окна открывался унылый вид на стену соседнего дома, в окне напротив сидела мрачная белая кошка.

    – У Шерги никаких моральных устоев, – сказала Лиза. – Могу поспорить – она сама убила эту крысу из травмата!

    Лубоцкий надел синюю толстовку, достал из кармана телефон и набрал номер Анны.
    – Привет, Шерга, – сказал он неприятным сутяжным голосом. – Да, конечно, тридцать три! Ракетчики лошадь в овраге доедают! Не благодари…
    Дейнен показала Лубоцкому язык и громко прошептала:

    – Ее подменили на чучело!
    Дейнен поднялась на ноги.

    – Да, Аня, нам это не нравится! – сказал Андрей. – Тут слухи нехорошие ходят… Да, да, про тебя… В каком вагоне?

    Лубоцкий внимательно слушал в трубку. Дейнен сняла с полки резиновый жгут, наступила на него ногами и попыталась растянуть.

    – Нет, я могу, конечно, хоть в рынду, но ты пойми, это не выход!

    Лубоцкий сел на подоконник, стал слушать. Мрачная кошка в окне не шевелилась.

    – Воблер? – удивленно спросил Лубоцкий. – Кость? Сама, Шерга, замотайся!
    Дейнен забыла про растягивать жгут и смотрела на Лубоцкого.

    – Какой-какой? – пораженно спросил он. – При чем здесь жабры? Ты погоди бычить, вот и Лиза со мной согласна…
    Жгут звонко шлепнул Лизу в лоб. Дейнен ойкнула и посмотрела на Лубоцкого.

    – Сама крыса, – сказал Лубоцкий и отключился.

    Он озадаченно потер ладони и положил телефон на подоконник.

    – Сказала, что вырвет гланды, – Лубоцкий пожал плечами.

    Несколько секунд Лиза сидела с обиженным лицом, потом захохотала. Лубоцкий тоже засмеялся, и они некоторое время смеялись вместе, Дейнен прекратила первой.
    – Да-да, Андрюшенька, ловко ты, молодец! – сказала она. – Крыса или кость! Не, я, конечно, знала, что ты не тормоз, но ты вообще… Зачем тебе в космонавты, иди в скоморохи.
    – О чем ты?
    – Сделал вид, что позвонил Шерге, а сам не звонил! – Дейнен похлопала в ладоши. – Браво, буратинка, Бернард Шоу одобряет! Не зря к тебе зашла сегодня, буду веселиться. Ну-ка, помоги кресло сдвинуть!

    Дейнен принялась выталкивать кресло на балкон. Кресло было тяжелое, толкалось туго, хотя Лиза старалась упираться ногами не только в пол, но и в стену. Лубоцкий помогать не спешил.

    – А если так? А если они не торговый центр строить собираются, – говорила Дейнен. – То есть наверняка не торговый центр, зачем в Москве еще один торговый центр, их и так девать некуда…
    Если они собираются строить… – Дейнен уперлась в стену крепче. – Я ей сама все гланды вырву, козе…
    Кресло сдвинулось и застряло поперек выхода, Дейнен толкнула еще раз, устала, бухнулась на сидение, вернулась в блокнот.

    – У Шергиной, кажется, истерика, – сказал Лубоцкий. – Несет поразительный бред.
    Лубоцкий вытер руки полотенцем, снова похлопал в тазике с магнезией и поднял с пола цепь, пропустил ее за спиной и принялся сосредоточенно растягивать.

    – Знаешь, почему я с тобой дружу, Лубоцкий? – не отрываясь от блокнота, спросила Лиза.
    – Я подарил тебе зеленые санки.

    Цепь натянулась.

    – Ты, Андрюша, не скучный. Хотя и санки тоже. Жаль будет с тобой расставаться.
    – Почему расставаться?
    – Ты уедешь в Свиблово сегодня, завтра в Люберцы уеду я. Шерга, которую подменили в Швейцарии, скупает у жителей Калачевки квартиры, чтобы снести квартал и на его месте построить пирамиду… Увы, мы бессильны перед поступью гремящего хаоса.

    Лубоцкий распустил цепь, пожал плечами.
    – Необязательно, – сказал он. – Совсем и необязательно пирамиду. Возможно, это будет небоскреб. Я слышал, собираются его построить в виде огромной ракеты.

    Лубоцкий напрягся, цепь зазвенела, но не поддалась.

    – В виде ракеты?
    Цепь звенела, но не рвалась.

    – Мой прадед мог порвать, – вздохнул Лубоцкий печально и опустил цепь. – Он преподавал в гимназии.
    – Имени Бернарда Шоу?
    – Имени Кржижановского.
    – Говорят, они были друзьями.

    Дейнен взяла маленькую бутылочку с минералкой, открыла и стала мелко пить.

    – Шерга, конечно, не Чичиков, – сказала печально Дейнен, – до Чичикова ей далеко, нет, обычная дура с папой… Помнишь, она мне кликуху придумала?
    – Не очень… Белка?
    – Бобр.

    Дейнен улыбнулась, Лубоцкий отметил, что на бобра она похожа все-таки больше, чем на белку, и снова натянул цепь.

    – И что? – спросил он.

    Лубоцкий достиг изометрического пика, высчитал двенадцать секунд, расслабил мышцы.

    – А у меня тогда как раз черная полоса началась, из художественной школы выгнали, все вокруг как озверели… – Дейнен выпила полбутылки. – А тут Шерга подойдет так и говорит потихоньку: «Эй, Бобр! Эй, Бобр!» Потом мне полгода снились, знаешь, такие мордастые, все ходят, ходят, ходят…
    Лубоцкий несколько потерял нить разговора и не уловил, кто именно настойчиво снился Дейнен, бобры или мастера художественных искусств.

    – Я же тебе жаловалась, – напомнила Дейнен.
    – Я думал, про бобров ты иносказательно.
    – Нет, – покачала головой Лиза. – Ты не представляешь, как я ненавижу бобров. Иногда мне кажется, что я чувствую их запах…

    Дейнен понюхала воздух, поморщилась. Лубоцкий вооружился резиновой лентой. Кошка напротив оказалась не чучелом и принялась умываться лапой.

    – Моего отца в детстве бобер укусил, – сказал Лубоцкий. – А сейчас их еще больше стало…

    Лиза пила минералку. В широкие окна четвертого этажа задувал теплый ветер, пятница, и в школу завтра не надо, и… Лубоцкий пробовал почувствовать радость от предстоящих выходных, но почему-то не чувствовал ничего. Завтра они собрались встретиться у Дорохова и обстоятельно обсудить сложившееся положение, потом куда-нибудь сходить, посидеть, отдохнуть.
    Лубоцкий поглядел в северное окно на каштаны. Каштаны гораздо лучше весной.

    – Я как вижу Шергину, так у меня… Да ну их… Я даже перевестись из нашей школы хотела. Просила у мамы…

    Дейнен допила воду, свинтила крышечку, приладила ее на левый глаз, как монокль, встала в кресле, уставилась на Лубоцкого.

    – «Это лучшая английская школа! – пропищала Дейнен, видимо, передразнивая мать. – Туда очередь, как до Владивостока! Ах, Лиза, Бернард Шоу ходил по этим коридорам! Он опирался на эти стены и оставил на них свой автограф! Здесь все дышит культурой! Здесь творилась история! Здесь…»
    Дейнен замолчала и вдруг пошла красными пятнами, Лубоцкий испугался и подал Лизе еще бутылочку. Дейнен вернулась в кресло с пробкой в глазу.
    – То есть ты «за»? – не понял Лубоцкий.
    – Не знаю. Если Шергина снесет квартал – в старших классах я ее не увижу. Если Шергина не снесет квартал – я порадуюсь, что ее планы расстроились.
    – А я?
    – Тебя, конечно, жаль. Но…

    Дейнен допила вторую бутылочку, открутила пробку, зажала ее правым глазом. Лубоцкий взял пружинные кистевые эспандеры.

    – Я буду грустить о тебе в Мытищах. Вспоминать, писать стихи. Это хорошо для души.
    – Это хорошо для души?
    – Это хорошо.

    Дейнен подняла брови и уронила пробки. Лубоцкий закрыл эспандеры.

    – Но до Чертанова не так уж и далеко, – с сомнением заметил Лубоцкий.
    – Не надо! Нет, нет, это вселенная, я в Мытищах, ты в Чертанове, между нами Москва, как бездна. Только так, только так…

    Дейнен достала телефон, набрала номер, приложила трубку к уху и приготовила лицо. Улыбнулась, верхние зубы чуть подвыступили и подняли губу.

    – Анечка! Как у тебя здоровье?! Нет, не чешется. Вот Андрюша Лубоцкий тебе тоже приветки передает…
    Дейнен заквирикала в трубку. Лубоцкий сосредоточился на эспандерах.
    – Да-да, да-да, – говорила Дейнен, легкомысленно покачивая ногой. – Да-да, подпрыгнула. Самбисты всегда в авангарде… Нет, на идиотов не похожи…
    Лубоцкий щелкал эспандерами.
    – Что делаем? Да как сказать… Страдаем. Да. У Андрюшеньки бабушка… да-да, та самая – с носками!
    Дейнен подмигнула Лубоцкому.
    – Это точно, одной ногой в Валгалле, но еще ого-го! Короче, кое-как держится. Хочет помереть в своей постели, а ее постель в доме нумер три Калачевского проезда. Что значит – «Ну и что?» Ты совсем старость не уважаешь?!

    Дейнен попыталась сделать строгий голос, получилось что-то вроде болгарки, кошка в соседнем доме убралась с окна.

    – Нет, крысу тебе не Петька подкинул, – продолжала беседу Дейнен. – Крыса – это вроде как…

    Дейнен замолчала, слушая.

    – Сама коряга, – сказала Дейнен через минуту и отключилась.
    У Лубоцкого не было бабушки, тем более с носками.
    – Ответный удар? – спросил Лубоцкий.
    – То есть? – не поняла Дейнен.
    – Сделала вид, что позвонила, а сама не звонила.

    Дейнен зевнула. Лубоцкий закрыл эспандеры.

    – Это Шерга! Сделала вид, что ее топят, а сама ничуть не тонула!
    – Ты думаешь?
    Лубоцкий открыл эспандеры и закинул их в тазик с магнезией.
    – Молодежный театр имени неистового Тыбурция, – пояснила Дейнен. – Она сама себя высекла, у них это повсеместно.
    – Зачем ей это? – не понял Лубоцкий.
    – Какой именно ей? А может, их две?
    Дейнен выразительно постучала пальцем по виску.
    – Одна хочет снести Калачевку, а другая хочет сама себе помешать. Ну, вроде как у нее ментальное раздвоение. Залечили в Швейцарии. И теперь она как бы сама себя каждый день высекает на подмостках.
    – Не, – Лубоцкий покачал головой. – Раздвоение – это было. У всех раздвоение…
    Лубоцкий посчитал по пальцам, некоторое время смотрел на них задумчиво.
    – Со счета сбился… Короче, штук двадцать с раздвоением. Джекил, Хайд, Тайлер Дёрден…
    Дейнен почесала голову карандашом.
    – Ну, не знаю, – сказала она. – Если не Чичиков и не раздвоение, то что?
    – Заговор тамплиеров…

    Дейнен хихикнула.

    – Заговор лилипутов, – передразнила она. – Знаешь, заговоров тамплиеров в сорок раз больше, чем раздвоений. В сердце каждого графомана бешено стучит маятник Фуко.

    Дейнен понравилось, она немедленно внесла фразу в блокнот и отделила ее от прочих записей зубчатым заборчиком.

    – А вообще воблер и кость, – сказала она. – Так я все и назову: «Воблер и кость». Произведение литературы. Книгу! Роман!

    Дейнен потрясла блокнотом и пририсовала Коньку-Горбунку на обложке букву «З».
    Лубоцкий снял с полки жестяную банку, вытряс из нее белковые батончики, предложил Дейнен со вкусом клюквы, себе взял со вкусом черники. Стали жевать.

    – А почему тебе пирамида не нравится? – спросила Дейнен, доев батончик. – Пирамида – это красиво и неслучайно.
    – По-моему, скучно, – возразил Лубоцкий, тоже доев батончик. – Пирамиды вышли из моды семнадцать бестселлеров назад, придумай чего-нибудь, ты же литератор.
    – Хорошо, – сказала Дейнен. – Легко. Слушай. А если не пирамида? Если башня? Знаешь, по-моему, в Москве давно хотели построить башню…

    Дейнен потерла пальцами виски.

    – Башню ленинского коммунизма, – сказала она. – Так, кажется?
    – Вряд ли сейчас такую даже в книгах строить будут. Какую-нибудь другую построят.
    – Башню имени Бернарда Шоу.
    – Бернард Шоу был мужем Сары Бернар, – сказал Лубоцкий и протянул руку к миске с магнезией. – У него была широкая саксонская кость, он мог…

    Договорить Лубоцкий не успел, громыхнуло, пол подпрыгнул, гантели, гири и прочий инструментарий, знаменующий полтора столетия увлечения семьи гигиенической гимнастикой, тяжело звякнул. С полки на стене осыпались медали и кубки, завоеванные предками Лубоцкого в спортивной борьбе.
    Дейнен прикусила язык и зашипела, Лубоцкий же опрокинул магнезию на себя.

    – Что бы это могло быть? – поинтересовался Лубоцкий, чихая.
    – Взорвалось, кажется, – ответила Дейнен.

    Она достала зеркальце и рассматривала окровавленный кончик языка. На улице орали автомобильные сигнализации.

    – Что могло взорваться? – Лубоцкий тер нос.
    – Похоже на газовый баллон, – проявила осведомленность Дейнен. – У нас на даче у соседей взорвался – весь погреб разворотило.
    И Андрей, и Лиза перебрались через кресло на балкон. Снизу, со стороны переулка, поднималась кипящая пыль.
    – Что это? – Лубоцкий сощурился.
    – Она, – ответила Дейнен.

    У Дейнен зазвонил телефон, она ответила. Молчала в трубку.
    Лубоцкий наблюдал за пылью. Пылевая стена поднялась до третьих этажей и теперь приближалась и бурлила, как при взрыве Кракатау или Везувия. Но метров за сто до дома Лубоцкого туча выдохлась и осела, и стала видна улица. Все дома были на месте, припаркованные вдоль тротуаров машины посерели и мигали аварийками, на перекрестке возник затор от погасшего светофора, но люди из машин не выходили, опасаясь пыли, и Лубоцкий узнал странное сиротливое чувство, точно умер мир и остались только они с Дейнен, на балконе, и даже пыль не поднялась.
    Он оглянулся на Лизу и чихнул в первый раз за этот день.
    Дейнен спрятала телефон.

    – Безносов звонил, – сказала она.
    – И что? – осторожно спросил Лубоцкий.
    – Водокачку взорвали. Рядом с его домом старая водокачка, ну, помнишь же, с буквами? Взорвали. Сложилась, как спичечная.
    – Да, – Лубоцкий потер лоб. – Что бы это значило?
    – Это Шерга, – уверенно сказала Дейнен. – Посылает нам зловещий знак.
    – Какой?
    – Сегодня водокачка – завтра ты.

    Дейнен указала пальцем на Лубоцкого. По улице, вопя сиреной и моргая мигалками, проехала пожарная машина. Пыль снова поднялась, ненадолго.

    – И еще…
    Дейнен замолчала.
    – Что еще?
    – Там вроде как стену начали строить.
    – Какую?

    Дейнен пожала плечами. Лубоцкий нахмурился.

    – Надо завтра все это серьезно обсудить на собрании, – сказал Лубоцкий и чихнул.
    – Взрыв водокачки? – уточнила Дейнен. – Стену?
    – И стену тоже. Если Шерга взялась за водокачки…
    – Ты серьезно? – перебила Дейнен.
    – Абсолютно. Бирюлево не пройдет. Надо оказать ей сопротивление.
    – Ага… – усмехнулась Дейнен.
    – Придешь? – спросил Лубоцкий.

    Дейнен не ответила. Она смотрела на обезлюдевшую улицу, на замершие машины и на пыль. Улицу наискось медленно переходила толстая ленивая собака, в пыли за собакой оставались круглые следы. Неожиданно Лизе стало сильно грустно. Обычно грусть приходила ближе к ноябрю, но в этом году случилась раньше. То ли Лубоцкий со своими эспандерами, то ли взрыв водокачки, то ли ситуация с Шергиной, но Лиза загрустила. Она вдруг подумала, что это надолго, на год и дальше, и, может быть, навсегда.

    – Приходи, – опять предложил Лубоцкий.

    Лиза снова не ответила. Она поудобнее пристроила блокнот с Коньком-Горбунком на перила веранды и стала писать.

    Художник Сергей Ивкин
    Художник Сергей Ивкин

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

    Глава пятая.Нина Дашевская.От Калачевки к Колпачному

    Художник Анна Пинчук
    Художник Анна Пинчук
    Нина Дашевская. Художник Анна Пинчук

     

    – Ну ты и накрутил, – сказала Наташа. – Ты что, действительно во всё это веришь?
    – Лубоцкий врать не будет, – отозвался Петя, – да и дядя Фёдор…
    – Федя вечно строит из себя самого умного. А твой Андрей вообще возомнил себя сверхчеловеком, от него уже телефон можно заряжать.
    Они шли с Петей по узкому, в неровной плитке, тротуару. Навстречу шла не старая ещё тётка, споткнулась, пробормотала привычное «гори в аду» в адрес нынешнего мэра. Соседний дом с забитыми окнами (под снос) зацепил Петю за капюшон болтающимися проводами. Наташа освободила его, оглянулась – ругательная тётка испарилась, как привидение.
    – Вот видишь! – обрадовался Петя, – зуб даю, она уже в Чертанове. Лубоцкий зря не скажет.
    – Петя! Твой Андрей, как всегда, строит теории заговора, а ты ведёшься!
    Петя хмыкнул. У Наташи Батайцевой была нежная привычка называть одноклассников по именам, даже Шерга во время бойкота у неё оставалась Аней. Вообще Петя не собирался никуда идти с Наташей, она не казалась ему интересной. Наташа была самая младшая в классе и – откровенно говоря – интеллектом не блистала. В школе сёстры Батайцевы оказались только из-за своих звёздных отцов, но старшая Соня была упёртая, честолюбие не позволяло ей учиться хуже других. Маленькая же Наташа хватала свои тройки, хлопала чёрными глазами и не расстраивалась. Вот и сейчас она замахала руками, как только Петя попытался хоть как-то проанализировать ситуацию.
    – Лубоцкий, может, и строит теории заговора, а водокачку взорвали, – сказал Петя. – Верь – не верь, а всё равно окажешься в Чертанове, как исчезающие пенсионерки. А потом и подальше.
    Наташина бестолковость начинала его раздражать. Вот это ее «ничего не будет, а если и будет – ничего не изменишь, а я так и буду хлопать глазами, хоть в Чертанове, хоть в Бутове».
    – Чего ты привязался к Чертанову? – спросила Наташа. – Нормальный район… У меня там бабушка живет.
    – Вот и поезжай в своё Чертаново, – огрызнулся Петя. И вообще, Калачёвку они уже прошли, чего вот Наташа за ним тащится, домой не идёт? Не обиделась, ну и ладно. Нырнули во дворы, где возле кинотеатра рос старый дуб.
    – Дуб ведь тоже спилят? Жалко… А мы тут с Андреем во втором классе жёлуди собирали, – ностальгически произнесла Наташа. – Он потом в меня с балкона кидался…
    Петя на секунду представил Лубоцкого, интересующегося желудями. Хмыкнул. И вообще Наташа сумасшедшая, конечно. Дуб ей жалко, а дома что, не жалко?
    Тренькнул телефон. Сообщение от Лубоцкого:
    «Тайная ветка метро. Заговор хамовников?»
    Какие к черту ещё Хамовники, это совсем другая сторона; что они, всю Москву накрыли, что ли? И в Хамовниках давно есть метро, красная ветка… Фрунзенская. Парк Культуры. Чего там ещё… на МЦК какая-то станция…
    «Заговор храмовников», – исправился Лубоцкий. А, тамплиеры. Лубоцкий в своём репертуаре. Вот… из-за одной потерянной буквы весь смысл… хотя какой тут вообще смысл. Никогда не поймёшь, Лубоцкий это всерьёз или они с Дейнен придумывают там всякую пургу. Хотя – с другой стороны – не раз уже выходило, что пурга авторства зубастой Дейнен оказывалась ближе всего к истине.
    Ветер гнал навстречу пустую пивную банку, Петя наступил на неё, смял – и банка будто обняла его конверс, прицепилась и хрустела при каждом шаге. Петя запрыгал на одной ноге, отцепляя ее, Наташа засмеялась:
    – Какой же ты Петя… в самом деле!

    Вообще, ей нравилась Петина неловкость, да и весь Петя. Хотя, надо признаться, Наташе нравились все. И Толя Абрикосов, похожий на актера Камбербэтча, и Федя Дорохов, и – как бы не хотелось скрыть это от самой себя – сверхчеловек Лубоцкий. Но все они видели в ней в первую очередь дочь Батайцева. Конечно, в «Двенашке» у многих были звёздные родители, но не у всех же это написано прямо на лице, а лицо не спрячешь. Вот же угораздило – Наташа была ужасно похожа даже не на отца, а на дядю Женю, который смотрел на людей с каждой второй киноафиши. Наташа походила на него даже больше, чем Соня, его родная дочь. «Ах, вы дочь Батайцева?» – слышала Наташа, сколько себя помнила, и нужно было отвечать, что да, Батайцева… да не того. Наташин отец всегда жил в тени брата, а потом ещё нелепая смерть Евгения, до сих пор кормящая журналистов желтых изданий… Наташа уже привыкла к заголовкам «Шок! Смерть Батайцева и банда чёрных археологов!» Виноваты были то археологи, то сектанты, то спецслужбы, то инопланетяне; журналисты изощрялись в догадках. Каково было Соне – лучше не думать. Но Соня умела уходить от переживаний и учиться, учиться, как псих. А Наташа отключать эмоции не умела. И вообще, быть в первую очередь дочерью и племянницей ей изрядно надоело.
    Поэтому ей так легко было именно с Петей, который однажды спросил: «Батайцев? А это кто вообще?»

    Они вынырнули на шумные улицы ближе к центру, быстрым шагом перешли оба моста и двинулись дальше. Для Пети это был привычный путь – он любил обходиться без метро, кеды будто сами выучили путь до Колпачного. Москва то разворачивалась перед ними – через мосты до самого Университета, то опять сворачивалась узким Хохловским переулком.
    – Что это, орган? – спросила Наташа.
    Петя кивнул:
    – Да, это в «Петре и Павле» репетируют.
    Лютеранский собор со своим органом, озвучивавший кривые московские улицы, вызывал у Пети лёгкое кружение головы.
    На стене зачем-то был вырезан кусок штукатурки, обнажился квадрат красной кирпичной кладки. Наташа потрогала кирпич и серые пятна на нём:
    – Смотри… Рыцарь и дракон. Ты видишь?
    Детский сад… Петя вгляделся в пятна оставшейся штукатурки, но ничего не увидел.
    – Какой ещё рыцарь?
    – Ну, не знаю. Тамплиер.
    Петя вздрогнул. Наташа вдруг вытащила маркер и подписала прямо на стене: «Рыцарь верхом на драконе».
    «Во даёт. У себя бы на стенах писала», – с неудовольствием подумал Петя. Выходит, он уже чувствует себя здесь своим? «Снесут Калачевку – останусь в Колпачном», – внезапно подумал он.
    Он шёл, будто совсем к себе домой. Там тихо… можно спокойно подумать… Только Наташа-то ему здесь зачем?
    – Ничего, что я с тобой иду вдруг? – спросила она. Петя вздрогнул и будто почувствовал себя виноватым. И тут же ляпнул:
    – А у меня, кстати, тут квартира.
    – Чего? – опешила Наташа. – Какая ещё квартира?
    – Ну, – Петя замялся, – это… Отец оставил. Наследство.
    Наташа присвистнула, как пацан:
    – Ничего себе. То есть это правда, что ли? Твой отец олигарх? Я думала, врут все…
    – Вот видишь. Иногда самые невероятные теории оказываются правдой, – вздохнул Петя (он, кстати, совершенно не умел свистеть). – Зайдёшь?
    Консьерж посмотрел на Петю неодобрительно, но промолчал. Наташа вдруг покраснела:
    – Что он про нас подумал?
    – Ерунда, – отмахнулся Петя: его голова была занята другим.
    Он внутренне поморщился, предполагая Наташины восторги по поводу квартиры. Вот же дурак, не смог отвязаться. Но Наташа ничего такого особенно не сказала, аккуратно сняла кроссовки (Петя же ходил прямо в конверсах и не парился) и сразу бросилась к фотографии на книжной полке:
    – Ой, какой котик!
    На снимке Кирилл Владимирович косплеил известную фотографию академика Кнорозова, где тот тоже был изображён с котом. Этого кота, кстати, Кнорозов пытался как-то протащить в соавторы научной статьи. Кота же Кирилла Владимировича Петя не знал. Их не знакомили.
    – Твой отец? – спросила Наташа, изучая то фотографию, то Петино лицо, – да, вроде на тебя похож…
    Петя аж поперхнулся: лицо на фотографии имело довольно инфернальное выражение… чего там похожего?
    – А я его знаю вообще, – сказала вдруг Наташа.
    – Как знаешь?! Откуда?
    – Ну, у папы вечно народу толчется, он любит гостей… ходит кто попало, то есть… извини. Просто у нас не дом, а проходной двор. Папа говорит, это для профессии нужно. Играешь профессора физики – общаешься с физиками. Бандита – с бандитами…
    – Вампира – ищешь контакты с потусторонним миром, – подколол Петя (а говорил, не знает, кто такой Батайцев!).
    Наташа терпеть не могла фильм, где отец играл вампира, поэтому поспешила продолжить:
    – Археолога – с археологами… да на самом деле просто папа любит тусоваться, принимать гостей. Ходят, ходят… часто знакомые лица, а потом и не поймёшь, где видела – то ли на «Дожде», то ли в рекламе Макдональдса.
    – Так твой отец разве не умер? – ляпнул Петя.
    – Это Сонин же умер, – Наташа секунду думала, стоит ли ей обижаться, но, в общем, тут у неё одной был живой отец, так что нечего. – И… постой… кажется, на похоронах дяди Жени как раз вот этот твой и приходил… точно, он был!
    Петю кто-то будто дёрнул за язык, и он спросил:
    – А Шергинского отца там случайно не было?
    – Аниного? Конечно. Они вообще с дядей Женей дружили.
    Петин телефон снова дёрнулся. Смс:
    «На месте водокачки обнаружен тайный ход. Заложен кирпичом».
    Вот же Лубоцкий, неугомонная работа мысли…
    Стоп.
    Это не Лубоцкий. Смс пришло от Дорохова.
    Тайный ход. Тамплиеры. Наташа… нет, Петя вроде бы ещё ничего не пил… Нельзя, необходима ясность мысли.
    – А твой этот… дядя Женя, – спросил Петя, – он где снимался? Какую роль играл, последнюю? Ну, с кем общался?
    – Да они с папой вместе… там сериал какой-то, исторический. Они тогда так загрузились историей, археологией… черт знает, документы какие-то искали про наш квартал.
    – Про Калачёвку? – быстро спросил Петя. Он смутно помнил, что смерть Батайцева была какой-то непростой, связанной… с чем? И тело то ли нашли, то ли нет…
    – Может, твои Батайцевы из-за этого общались с моим отцом? – стал думать он. – Он тоже вроде… историей увлекался. Тоже… про Калачёвку есть документы…
    – Петя, – так же быстро спросила Наташа. – А твой отец. Он вообще… умер от чего?
    – От старости, – отмахнулся Петя.
    – Чего-то мне не нравится, – сказала Наташа, – когда люди умирают. Особенно внезапно.
    – Прости, – Петя снял очки, потёр переносицу, – мне нужно задать тебе идиотский вопрос. А твоего дядю Женю… вообще нашли?
    – Да… только как-то непонятно. То ли он… то ли… А что?
    – А то. В Чертанове искать не пробовали?

    Глава шестая. Алексей Сальников

    Художник Екатерина Самсоненкова
    Художник Екатерина Самсоненкова
    Художник Екатерина Самсоненкова
    Художник Екатерина Самсоненкова

    Мусор на месте снесенной водокачки стремительно расчистили, само место огородили красными и белыми пластиковыми секциями, чем-то похожими на гигантские детали LEGO. По пути в школу и домой Лубоцкий то и дело заглядывал в яму, в которой имелось еще одно углубление, где кирпичную кладку убрали, предвкушая, возможно, подземный ход или сундук с сокровищем. Однажды вечером Андрей даже спустился, чтобы посмотреть, что там, хотя все и так знал из новостей. Остатки печки, метла, угольная пыль на полу – вот и все добро, что там обнаружилось. Андрей чувствовал неловкость, когда вспоминал о том, как надеялся на совсем другое, чтобы там была находка (что за находка, Андрей не мог придумать), которая бы помешала стройке.

    Он вспоминал, как телеведущий, практически неотличимый от других телеведущих местного канала, наверняка неузнаваемый в толпе, когда оказывался вне экрана, с ленивым разочарованием в голосе освещал то, как ломали кладку. Лубоцкий догадался не соваться к телекамере, но затем, когда сюжет попал на ютьюб, зачем-то пересмотрел его несколько раз, пытаясь зачем-то различить свое присутствие за кадром. Камера почти повторяла взгляд тогдашнего Андрея – оглядывала шевеление немногочисленных любопытствующих и мерные взблески металлического лома, которым охаживали кладку позади телекорреспондента.

    Лубоцкий не знал твердо, но догадывался, что реальность соткана все же не из топорных ходов, что на любое человеческое действие у жизни имеется какой-то непредсказуемый ответ. Иначе каждый выпускник института тут же шел бы на любимую работу, где до старости продвигался по карьерной лестнице к своему удовольствию, а любой актер, следуя рецепту предыдущих актерских поколений, становился бы звездой театра или кино. Это был странный логический вывод, который, похоже, отчасти опирался на все те случаи, когда Андрей был дошкольником, а кто-нибудь из родителей приносил домой съедобную ерунду, да те же «киндеры», и сообщал, что это Андрюше передал зайчик, встреченный по дороге. В любом случае эта неудача с найденной при сносе, временно загадочной стенкой в пустой каморке, некоторым образом взбодрила Андрея. Жизнь как бы сказала Лубоцкому: «Вот сейчас если сдашься, больше ничего не будет, а если не сдашься – у меня есть новые сюрпризы». Чтобы объяснить всю эту мысль не столько другим, сколько самому себе, он решил собрать всех «переселенцев» из класса и поговорить об этом.

    Решено было встретиться в кофейне неподалеку от школы, но у Лизы внезапно обнаружились дела, Батайцевы же слились другим, более доходчивым способом – просто послали Лубоцкого подальше и никак это не объяснили, только чуть позже вкинули в группу свои селфи из кинотеатра.

    Слегка застопорились у дверей кофейного заведения, поскольку Федя, не отрываясь от телефона, сделал несколько попыток стрельнуть сигарету у прохожих. Но те на глаз определяли его возраст и отмахивались.

    — Ты бы хоть вейпил, что ли, – с досадой сказал ему Андрей, но Федор отмахнулся от него так же, как от самого Федора отмахивались прохожие.

    Наконец Феде улыбнулась удача: некий желтый и худой гражданин, похожий на ходячую агитку антитабачной кампании, в желтых от никотина пальцах протянул Дорохову полупустую открытую пачку.

    — Такое брать, – снова не удержался Лубоцкий, как только щедрый мужчина удалился на некоторое расстояние, – это ж тубер ходячий, капец, он туда руками лазил, а ты вон суешь.

    — Ой, иди лесом, – отвечал Федя, не выпуская дымящейся сигареты изо рта. – На Анькиных тусовках неизвестно какими руками что приносят, и ничего, никаких вопросов, хотя в доме совсем чужие люди, можно сказать, и неизвестно, как они к Аньке относятся, к ее матери и к ее отцу, к ее гостям. Возможно, что вовсе без любви.

    Все трое одновременно вспомнили «Бойцовский клуб» и зачем-то переглянулись.

    — А вот забавно, – сказал Федя уже у стойки, – почему в кофейнях всегда тихо и колокольчик звенит у входа, а в пабах всегда ор, и вообще, в фастфудах музыка на всю катушку, а в кофейнях – нет.

    — Можно подумать, ты был в пабах, – поддел Лубоцкий.

    — Можно подумать – нет, – поддел его в ответ Федя.

    — Давай еще расскажи, как ты со своими друзьями – гиками, поклонниками шутеров и рпг – завалился в пивную и драку устроил с футбольными фанатами.

    Дорохов досадливо крякнул, но не на сарказм Лубоцкого, а тому, что произошло на экране смартфона. Однако перескочил на другую тему:

    — А еще удивляют эти люди с ноутами, которые задумчиво сидят, как бы работают над чем-то, но ни разу не видел, чтобы кто-то напряженно что-то писал, только в экран пялятся по нескольку часов – и все. Я один раз просто из интереса сел за спиной одного такого кадра, так он просто «Вконтакт» листал, но с видом, будто занят очень важным делом.

    — Может, и важным.
    — Кажется, что важным, потому что у каждого такого шарф на шее в виде петли, словно он сейчас пойдет и руки на себя наложит, – совершенно не задумываясь, сразу же отбрехался Федя.

    — Я понял, где мы ошиблись, когда решили до Шергина достучаться, – сказал Лубоцкий после некоторого затишья в разговоре, вызванного поиском свободного места среди множества пустых столов, что было еще сложнее, чем если бы кофейня была забита до отказа.

    Федор хмыкнул, да так сильно, что почти дернулся от своего смешка:

    — Где ошиблись, где ошиблись. Где родились, там и ошиблись.

    — Вот именно, – вцепился в него Лубоцкий, ободренный согласием с тем, что он еще даже не произнес. – Мы исходили из того, что ему не все равно. Как исходим из того, что между взрослыми там наверху есть какая-то огромная разница. Что, грубо говоря, пропасть между главными оппозиционерами и теми, у кого сейчас власть, не такая широкая, как между нами и главными оппозиционерами. А на самом деле, при всем моем английском и других побрякушках, мне, как бы я ни хотел, ближе даже вот тот утырок, который тебе сигарету дал, чем любой представитель оппозиционной элиты. От меня любой представитель любой из элит далек астрономически, я не могу у него сигарету стрельнуть, ведь так?

    Петя заметно покраснел, а Дорохов заметил:

    — Ничего себе тебя перековало.

    — Просто я не вижу никого в рубище, знаешь, – сказал Лубоцкий. – Это как моя мама говорила, когда детство вспоминала, что очень завидовала семье одноклассника, родители которого могли ему джинсы купить по мере надобности, не выкраивая ничего из бюджета, а просто шли и покупали, какие нужно, чуть ли ни в тот же день, когда они были нужны. И тут так же. У них с обеих сторон (понятно, что с провластной еще проще) все замечательно. Пока какой-нибудь рядовой школотрон у репетиторов произношение отрабатывает, у них уже языковая практика за границей, а кто-то там вообще растет с рождения. И даже если случится вот это вот, с баррикадами, флагами и очередным триумфом воли, они же друг с другом давно знакомы, эти ребята, и дети их, скорее всего, друзья – не разлей вода. Это не их из универа попрут в случае чего, так что никто потом и не вспомнит, а кого-нибудь из нас, потому что наши предки уже отпрыгались, их статус, у многих уже, давно «экс». Мы сейчас в окружении этих переулков как помещики, которых уже купцы сместили, чего-то еще трепыхаемся, а что Васин батя, что Шергинский – известно, что они могут своим детям сказать.

    — И что же они могут им сказать? – поинтересовался Федя.

    — Один скажет, если самого Васи это касаться не будет, про закон, который суров, но это закон. Другой заметит, что, в конце концов, никто жилья не лишается, что это просто прихоть – желание жить в определенном районе, что родители каждого из нас могли также захотеть переехать, и мы не стали бы спорить, вот и все. Ну и еще какую-нибудь телегу бы задвинул про статус, про то, что если сможет заработать, то не все будет тратить на себя, а часть на благотворительность пойдет в любом случае. А от этого польза не только нам нескольким, а десяткам других детей и взрослых. Что-то такое, в общем. А доведись нам с ним лично пересечься вот сейчас, он бы нашим эгоизмом нам бы еще и натыкал в нос, так что мы бы еще и краснели, что родились не в то время и не в том месте.

    — И что делать тогда? – спросил Федор.

    — Четыре варианта действий есть, но один от нас почти не зависит, – сказал Лубоцкий и увидел, как у Дорохова дернулась от любопытства бровь.

    — Первый вариант – террор, – объяснил Лубоцкий, и оба его товарища расслабленно развалились на стульях, переживая волну скепсиса.

    — Ну, да, да, – заторопился Лубоцкий. – Конечно, бессмысленно это даже и обсуждать. Тем более мы больше гуманитарии, чем химики, если брать самый примитивный вид террора, и если даже начать гуглить это все, то даже быстрее, чем планируем, переедем на новое место, только это будет далеко не квартира в новом районе, поэтому, конечно, этот вариант отпадает.

    — Второй вариант – шантаж, – продолжил Лубоцкий и увидел, как на лицах друзей буквально вспыхивает бегущая строка: «Да ты издеваешься, Лубок».

    — Понятно, что и это отпадает категорически, – отмел Андрей возможные возражения. – Только если у кого-нибудь из нас нет чего на Шергу-старшего, а понятно, что нет, иначе уже давно названивали бы ему с левой симки и что-нибудь там предлагали. И если уж брать две чаши весов, на одной из которых что-то, какой-то скелет в шкафу, а на другой – сумма вот этой застройки, то, думаю, это «что-то» должно быть на самом деле чем-то запредельным. Такой жесткий лютый трешак, потому что в ином случае это явно не сработало бы. Людоедом он должен оказаться, не знаю, Брюсом Уэйном.

    — Было бы круто, – признался Дорохов. – Я бы тогда улыбку на лице намалевал и ходил на встречи с ним в белом гриме.

    — Ой, кого ты обманываешь. Женщиной-кошкой ты бы наряжался! – не выдержал Лубоцкий.

    Они радостно поржали, даже Федя.

    — Третий способ самый неосуществимый, – сказал Андрей, когда они отсмеялись. – Подкуп. Потому что, если первый, в принципе, при сильном желании накосячить, еще туда-сюда, с этим даже отбитые ребята справляются при минимальной подготовке (правда, и результат известен, и он почти на сто процентов – не то, чего бы хотелось), и второй вариант еще вполне бюджетный. То тут, знаете, совсем, конечно, нет смысла обсуждать. Потому что если бы у нас были деньги, чтобы сунуть на лапу тому, кто за это все взялся, то мы бы тупо могли жилье купить всем, чьего отъезда мы бы не хотели – и все.

    Петя зачем-то еще раз покраснел, что не укрылось от Дорохова, потому что он заметил:

    — Вот этого вот не нужно, Безнос. Я лучше под забором сдохну. Честное слово.

    И, уже к Андрею обращаясь, оторвался от смартфона:

    — Что четвертое?

    — Чудо, – сказал Лубоцкий.

    Безносов и Дорохов промолчали, заметно сочувствуя инфантилизму Лубоцкого.

    Лубоцкий попытался расшифровать собственные слова, и чем дальше объяснял, тем больше было в нем уверенности:

    — Как у меня дядя говорит, в наше время можно не то что взрослых закатать в кутузку по любому поводу и выпустить опять же по любому поводу, но даже группу детского сада в «Кресты» закрыть без объяснения причин. Ну, выйдет несколько тысяч человек, ну огребут от космонавтов, затем еще выйдут люди, опять огребут, на этом все и кончится. А в нашем случае даже этого не будет, потому что квартиры дают, все вроде бы в порядке, со стороны это выглядит, будто мы с жиру бесимся, что бы мы не предпринимали. Понимаете? Тут реально нужно что-то абсолютно иррациональное. Чего не ждешь абсолютно.

    — И как это сделать? – спросил Федя. – К экстрасенсам и гадалкам сходить?

    — Нет, это как раз рационально, потому что эти ребята вполне себе реалисты и практики, они просто деньги берут за сеансы своеобразной психотерапии. Они, может, и пообещают утешение, но самого утешения не будет, да нам и не утешение нужно, а некий результат. Нам нужно, чтобы человек, который дергает Шергу и других таких же кукол за ниточки, передумал это делать, вообще отказался от своей идеи. И, кажется, взрыв водокачки и то, что за кирпичной кладкой ничего не оказалось, кроме какой-то ерунды, – это первое явление того самого чуда.

    ***

    Петя никак не выдал себя, не показал Лубоцкому, что сам думает о том же, хотя действительно думал примерно о том же. Он давно уже три раза обшарил отцовскую квартиру в поисках какой-нибудь подсказки, даже перетряхнул конверты с пластинками, пролистал все книги, перебрал архив писем, бегло читая каждое, но в основном там были глупости, подчас остроумные, подчас грубые реплики старых друзей, которые именовали друг друга не иначе как «черти» или «сволочь», допустим, в описании какой-то научной конференции были слова «собрали там нас, архивистов, палеонтологов и прочую сволочь». Но были и другие письма, с многочисленными предварительными и финальными расшаркиваниями, полные внутри латынью, французским, английским, немецким, ссылками на тексты и схемами.

    Для писем имелся отдельный каталог. Каталог имелся и для книг и пластинок. В книжном каталоге нашелся отдельный каталог марок, где Петя обнаружил малопонятное описание, как он понял, каждой марки, сопровождаемое вереницей чисел. Все было упорядочено. И только несколько кляссеров не было учтено. В этих альбомах марки были рассованы как попало, будто их складывали второпях. Сначала Петя принял эти кляссеры за своеобразный запас марок на обмен или склад дубликатов, которые не было смысла помещать в причесанные каталогизацией альбомы.

    После разговора с Лубоцким Петя понял, что если где и искать чудо или некую к нему подводку, то лишь в этих безумных альбомах.

    Первым делом Безносов оглядел каждую марку с обратной стороны, но там не было ничего, кроме сладковатого клея (да, Петя зачем-то попробовал одну марку языком), никаких подсказок не имелось и под марками – никто не выдавил никаких букв на податливом картоне кляссеров, у одного из альбомов имелась съемная обложка, но ни под ней, ни в ней не было ничего. Петя подумал было, что бабочка, маяк, панда, жаба, змея, самолет на первой странице одного из кляссеров могут составить какое-то слово, если читать только первые буквы, но тут же понял, что нет – не могут, даже если брать их английские аналоги, не поленился и достал русско-французский и русско-немецкий словари, но все было без толку, постоянно получался у Пети ряд никоим образом нечитаемых согласных.

    Буквально в шаге от того, чтобы сдаться, он сел возле камина, готовый бросить в огонь бесполезные, бессмысленные альбомы, наполненные дурацкими мелкими бумажками, каждая из которых как бы щерилась своими мелкими зубчиками по краю.

    А затем внезапно на первой странице одного из альбомов нашлись буквы, сложившиеся в два слова: «dеar» и «friend». «Так, так, так, стоп, стоп, стоп, как это получилось?» не сразу понял Петя, вглядываясь в марки с собакой, бабочкой, настольной лампой и королевой Англии, пока не понял, что слово «dear» образуется из первых букв надписей. То есть надо было не на картинки смотреть, а на слова: «dobermann», «Earias clorana», «Anglepoise Lamp» и «Red Cross Centenary Congress».

    «Friend» начинала марка со словом «FOROYAR», где первая «о» была почему-то зачеркнута.

    Не успел Петя приступить к чтению, как телефон сначала раздражающе завибрировал, а затем не менее раздражающе зазвонил. Это была мама, которую отсутствие сына начало удивлять, злить и печалить. Безносов потратил какое-то время, чтобы объяснить ей, что ничего страшного не происходит, что он не в наркоманском притоне, в конце концов, да, совершенно точно не в притоне, и нет, не пьет, не курит, и даже гостей у него сегодня нет. Вслед за мамой позвонил Лубоцкий и сразу же стал смеяться в трубку.

    — Блин, ну чего ты нормальный телефон не заведешь? – начал он сразу. – Тут часть «переселенцев» на ушах стоят.

    — Я тоже кое-что нашел, – начал было Петя, но Андрей его перебил.

    — По сравнению с тем, что Лиза сегодня находила по улицам, – это наверняка пустяки.

    — Еще не знаю, – ответил Петя.

    — Тогда слушай, тут просто что-то с чем-то.

    Оказалось, что Лизу зацепила новость про исчезнувших старушек, и когда она, возвращаясь домой, увидела еще одну парочку бабулек, то решила посмотреть – пропадут они или нет. И они пропали: зашли в «Бургер-кинг» да так больше и не появились, сколько Лиза их ни ждала. Чтобы не прослыть сумасшедшей, она решила, что больше старушек не упустит, и какое-то время околачивалась после школы вдоль Среднего Трофимовского переулка, где встретила тех бабок впервые. Пару недель она убила на эти прогулки, сама себя уже убедила, что все это ей привиделось, как вдруг снова повстречала тех самых старушек и заметила, что на ногах у обеих кроссовки: у одной с оранжевыми шнурками, у другой – с черными. На этот раз бабушки зашли не в забегаловку, а в подъезд, куда Лиза в начальной школе ходила на уроки фортепиано, а потому знала, что там есть черный ход. Разумеется, обошла дом, стала поджидать на другой стороне дороги. И тут увидела, как подъезжает такси, а из дома выходят мама Шергиной (не такая уж она глупая) в кроссовках с оранжевыми шнурками и кто-то, похожий на слегка загримированного покойного Батайцева. Оба садятся в такси – и привет.

    — Нужно их поймать! – бодро заключил Лубоцкий. – А у тебя что?

    Петя рассказал про начатое письмо.

    — Ты прочитал?

    — Только начал.

    — Тогда подожди! Давай соберем всех и прочитаем вместе!

    Глава седьмая.Елена Нестерина.У Петра

    Художник Владимир Васько
    Художник Владимир Васько

     

    Художник Владимир Васько
    Художник Владимир Васько

    Миллионер Пётр Безносов перестал быть миллионером. Первая же пицца, доставленная на дом, превратила семизначную цифру на его счету в шестизначную. 999 тысяч 501 рубль… – бесстрастно вспыхивал экран телефона, 998 тысяч 139 рублей…
    То и дело раздавался звонок домофона, хлопала дверь, вносилась новая заказанная еда, на телефон приходила отбивка: ещё, господин хороший, снялось с карточки, ещё, ещё.

    Он впервые устраивал приём. Да к тому же в собственном доме. Это оказалось делом приятным, тем более что ловкости его рук не потребовалась: соседка по парте Лёля Абрикосова раздобыла номер телефона – и, как только Пётр вошёл в свою квартиру, из кейтеринговой службы приехали два официанта с набором еды и предметами сервировки. Красотой и статью они переплюнули горничную Ани, единственное, что смущало, – одеты и экипированы они были для пижамной вечеринки. Потому что рассеянная Лёля ткнула пухлым пальчиком не в ту строку меню – и не заметила этого. Пётр заказал коктейль-пати, а получил пати в костюмах для сна и отдыха. Со смущением справились быстро: каждый гость сообщил, что он будет есть, где это заказать – и со всех концов Москвы в Колпачный переулок устремилась еда.
    Быть богатым и ни в чём не отказывать друзьям Пете понравилось. Появился смысл обмена кнопочного телефона на усиленный паутинной связью.

    Но. Пока все собирались и рассматривали интерьеры, хватались за сабли, бодались с бивнем и крутили виниловые пластинки, Безносов… гнал от себя мысль, что ему жалко тратить деньги! Что хочется скорее начать их преумножать, чтобы вернуть подкинутую на карманные расходы заветную цифру 1 000 000, сделать из неё 2 000 000, и дальше, дальше… Пока это он вступит в наследство! Сейчас, надо сейчас.
    Он не узнавал себя, мысленно вглядывался в своё новое положение – и тысячи состояний проносились через его трепетную душу.
    Очередной звонок домофона отвлёк от смущающей мысли. Петя вздохнул с облегчением – Скруджем быть не хотелось…
    Вошли одновременно курьер с коробкой суши для Батайцевых и непривычно стеснительный Селезнёв, в последний момент всё-таки решивший прийти…

    …Все артефакты, выложенные Безносовым для осмотра, были изучены. И конверты с записками, и каталоги, и марки, и начатое таинственное письмо, и фотографии альбомами-россыпью-пачками, и блокноты Безносова-отца. Раз оставлены наследнику – значит, изучать можно.
    Осмотреть осмотрели, но яснее не стало. Сначала казалось, что можно быстро схватить все улики за хвосты, приладить их друг к другу, а потом столкнуть лбами – вот смысл и появится. Но он не появился…

    И тогда слово взял Фёдор.
    — Мы собрались, чтобы связать все ниточки того, что происходит с нами, нашей школой и кварталом. Становится ясно, что и сейчас, и, наверное, в будущем, всегда среди нас или рядом будет кто-то, способный кардинально менять судьбы людей. Целого города. Страны. Как-то нам надо научиться правильно реагировать и влиять на это, вы не находите?
    Одноклассники сидели и молчали. Не сказать, что их официанты смущали. Официанты заняли пост у разожжённого камина и оттуда бдительно следили за наполненностью стаканов и тарелок.
    – Я сейчас выходил из дома – к родителям от застройщиков пришли, – сказал Лубоцкий. – Принесли документы на подпись. Нас ждёт трёшка в Ватутинках. На переезд выделят автотранспорт и спецрабочих.
    – Мы едем туда же… – коллективная жалоба на жизнь сразу сплотила, и все заговорили разом:
    – Нас прописано двое, предложили однушку в Заможай-Загонове-Перспективном, но папа всем отбашлял и поменял с доплатой на Серпуховку…
    – Встретимся в Ватутинках, нас туда же!
    – Бирюлёво-Товарное!
    – Моим на «Госуслуги» пришло сообщение – у нас новостройка в Саларьеве.
    – Батайцевых в Саларьево! – ахнул Фёдор. – А как же теперь устраивать тусовки – никто из ваших богемных гостей туда не поедет! Как твой отец в роль будет входить? Где черпать материал?
    – Ух, Шерга… – нахмурился Абрикосов.

    – Об отсутствующих всё или ничего, – пресёк его стенания Вася Селезнёв, – а поскольку всего о возможностях Ани влиять на отца мы знать не можем, давайте только о том, что имеем на данный момент. Поправляйте и дополняйте меня. Снос домов – реальность. То, что на месте нашей школы был храм Трофима Ираклионского, снесённый при царизме, как мы поняли сейчас, тоже реальность. Безнос, метни нам неприукрашенный фактаж.
    Петя бросился к столу, на котором были собраны самые информативные артефакты, заволновался, но верный Дорохов пришёл ему на помощь.
    – Папа, в общем… археолог… Он знаком был с отцом Ани. В планах он имел раскопки. Помешал какой-то случай… А вдруг он собирался восстановить храм?
    – Поставить его вместо наших домов? Как по-христиански!
    – Но дома же когда-то тоже поставили, а храм снесли?
    – Так, может, он просто развалился – вот и снесли…
    – Надо изучить…
    – Изучай!

    – А чтобы общественность не сносила заборы, храм построят в рамках реновации и явят миру уже полностью готовым, – Петя повысил голос. И опять почувствовал свою силу – ведь если его не будут слушать, он может заплатить, придут спецлюди – и уж тишину-то точно соблюдать заставят. Эта мысль придала ему уверенности. – Да-да, в составе торгово-развлекательного комплекса.
    – Всё правильно: там согрешил – тут кайся! – усмехнулся Вася.

    Петя уверенно гнул дальше:
    – Мама Ани в компании с кем-то, похожим на погибшего при странных обстоятельствах отца Сони Батайцевой, извини, Соня, тоже реальность. Взрыв водокачки…
    – Отсутствие связанной с ней тайны, – акцентировал Лубоцкий.
    – Или же грамотное этой тайны сокрытие, – подала голос Лиза Дейнен.

    Все посмотрели на неё.
    – Фальш-стена, фальш-пол, потолок, унылая метла для отвода глаз… – продолжила Лиза. – Кто-то уводит внимание от объекта. Может такое быть?
    Все согласились, что может. Наверное…
    – Стоп, Безносов! – Андрей с гусарским шиком сбросил с плеча овечий тулуп и подошёл к столу. – Я сейчас анимирую свою мысль.
    Расставив разноцветные кексики на столе так, что композиция была похожа на модель их квартала, Лубоцкий протянул двухслойное пирожное Лизе. Она отставила его подальше.
    – Водокачка?
    – Ага.

    С другой стороны пристроил кочерыжку с листьями ананаса:

    – Районный дуб. Узнаёте пейзаж?
    – А мы с тобой, Андрей, под ним жёлуди…
    – А сверху на вас кот учёный…
    – А знаете, да и пёс с ним! – громко сказал Дорохов. – Нам переезжать. Вы не о том говорите…
    Наташа Батайцева насупилась: тема сбора желудей так и просилась в эфир, но снова ей наступили на горлышко. А всё этот неромантичный Дорохов. Или это так выражается крепкая брутальность?
    – Какой пёс, ты посмотри – по форме это натуральный орёл, – нахмурилась Лиза, постучав по столу макарони и кочерыжкой. – Ну, упитанный орёл, орёл-руководитель…
    Скепсис соратников удивлял её – и вдохновлял одновременно.
    – Что может значить орёл в тайной эстетике смыслов? – сверкнула глазами обычно невозмутимая Лиза. – Если обратиться к записям царского Тайного приказа… Что, нет? Орденских шифровок храмовников? Майя и узелковый орлан чилийского Возрождения тоже не туда?

    – Тут показано, где спрятан клад? – предположила Лёля Абрикосова, подставляя невозмутимому официанту хайбол под поток живительной пепси-влаги.
    – Это виноваты детские детективы середины прошлого века, бронзовые вы мои птицеловы, – вздохнул Лубоцкий. – Развлекательная детская литература последующих времён довела до абсурда идею зашифрованного послания. Так что не страдайте зря. Я сложил эту композицию только для того, чтобы показательно разрушить. – С этими словами он запрыгнул на стол, встал на руки – и, перенеся опору на одну, другой рукой развалял кексы по столу. Неумолимый рок. Бог дал, Бог взял. Собравшиеся притихли… Одна только Наташа Батайцева не сдержала восторженного вздоха: романтика мускулистой плоти приводила её в экстаз и трепетное восхищение.
    – Мы не в силах бороться со злом, – спрыгнув со стола, продолжил Андрей. – Добро не может сносить наши родовые гнёзда, значит, нас сносит зло. Но в масштабах города это не зло, а просто бизнес, ничего личного. Отец Шергиной не злодей, а лучший человек нашего общества. Потому что смог, реализовался, заставил в себя поверить. С ним застройщики, акционеры, унтер-девелоперы, будущие арендаторы и арендодатели, целая армия экономически заинтересованных. Идея террора отпадает – заметут, шантаж и подкуп тоже нереальны, мы бессильны перед властью денег. Остаётся последний вариант – «ждать чуда». Давайте последние мгновенья детства мы проведём, играя в детективов…

    Его перебила умная Соня Батайцева:
    – Предлагаю придумать себе квест. Тем более что базовые ориентиры есть – исчезающие старушки, портал в Чертаново, выход Зла через взорванную водокачку…
    – Будем встречаться на руинах дуба, ностальгировать, а после ролевой игры, сняв зал в одном из рестиков будущего торгового центра Шергинского папаши, весело отмечать это? – фыркнул Дорохов.
    – Никакой иронии, космонавты смыслов, – невесело усмехнулся Лубоцкий, – нам больно, ведь мы обречены ездить в нашу гимназию со всей Москвы, как и большинство её учеников. Наши предки пакуют имущество, впереди суровый мир демократического капитализма – так что представляем случившееся с нами как прививку перед вхождением в эту реальность.
    – В чём смысл твоего социалистического спича? – нежная макарони хрустнула в кулаке Лизы и прахом ссыпалась на пол. Крем девушка стёрла салфеткой с мишутками.
    – Предлагаю сдаться.
    – Сдать Москву Наполеону ещё на его подходе к границам? – ахнул Вася.
    – Ага. – подтвердил Андрей. –Даже без квеста. Честно расслабиться и получать удовольствие.
    – А в детективов играть? Точно нет смысла?
    – Никакого…
    – Шергину бойкотировать?
    – Really? It`s dull and ineffective[1]
    – Тогда надо как минимум извиниться перед Аней за то, что мы на неё давили, – сказал Вася, – а бойкот ваш – это просто…
    – Да поняли – завтра и сделаем, – красноречиво глядя на Лизу, проговорила Лёля.

    Лиза отвернулась, но у остальных совесть самоочистилась.

    Стало легко.

    В декорациях пижамной вечеринки сдаваться было сложно, но ученики 10 «А» постарались. Обладая немалым набором улик, фактов и загадочных знаний, они с упоительным и гибельным восторгом превратили тайное детективное собрание в полноценную пижама-пати. Не было ничего, а что было – то пусть разгребают взрослые, которые пакуют вещи. Раз они сдались, то что ожидать от тех, кого они породили, дали им денег и продолжают опекать?
    Дверь перестала закрываться – поставщиков продовольствия по просьбе Безносова отслеживал и впускал консьерж. Заказывали и сами: не привыкнув ещё к Петиному миллиону, одноклассники выщёлкивали себе в телефонах любимую еду. И она прибывала.

    Играла музыка, вокруг танцевали. Петя проследил взглядом, как Лубоцкий, который явно ещё что-то хотел сказать, свирепо составлял башню из артефактов папенькиного прошлого. Петя видел, а Андрей нет, как альбом с фотографиями упал на пол и раскрылся как раз на папиной археологической юности. Так хотелось встать и поднять его, но Безносов не мог себя заставить: восемь упругих подушек подавляли его желание двигаться.
    Музыка качала на волнах, заставляла следовать за ритмом. Но вот по квартире поплыл запах щей – это Вася Селезнёв открыл расписной судочек.
    Василий любил эпатировать. Его привозили в школу на гелендвагене, который по особой договорённости с руководством парковали прямо у здания. В большую перемену погожим днём Вася частенько спал на его крыше, накрыв голову тряпичной сумкой.

    Официанты разлили щи по тарелкам, будущие переселенцы собрались у стола с артефактами, взяли пластиковые хохломские ложки, неуверенно пробовали. Под кексы оказалось самое оно.

    Да, тайна по-прежнему манила, но надо было себя заставить быть расслабленными.
    Не собиралась расслабляться только Лиза Дейнен. Она дула пустой чай, то и дело поглядывая на дверь. Полчаса назад ее силы поддержал энергетический батончик, случайно завалявшийся в рюкзаке верного друга Андрея. После шести вечера она практиковала тульские пряники с тёплым молоком, и вот они-то и застряли где-то на просторах Москвы.

    Так что, когда все уже были умиротворены, она всё ещё к чему-то призывала.
    – …Шергина преувеличивает своё значение, – говорила Лиза, – понятно, что на нас она учится вертеть общественным мнением, повелевать массами. Получается у Ани плохо. Мы видим, что девчонка не лидер. Скорее всего, её ждёт карьера жены олигарха. И когда я подложила ей в рюкзак дохлую крысу…
    – Что ты врёшь, я сама ее туда положила! – раздался вдруг пронзительный голос.
    Все ахнули и вздрогнули. Ребята мирно слушали Лизу, вяло кивая, и наблюдали, как Толя Абрикосов надевает на голову бумажные колпачки – восьмой, девятый, десятый. Резинки впивались в его кэмбербетчевский подбородок, но он терпел, был многорог и мил…
    На пороге стояла Аня. Она вошла с парнем из «Яндекс-еды» и, получается, слышала весь монолог.
    – Как – сама подложила?
    – Зачем?

    Глаза у Лизы вспыхнули: удалось! Не зря она гипнотизировала дверь: неожиданно увидев Аню, сумела скрыть удивление, повернула свой спич в нужную сторону и вынудила бедняжку проболтаться.

    Довольная Лиза вонзила свои беличьи зубы в пряник, приняла из рук патимейкера подогретое молоко.
    Обхватив голову руками, Лубоцкий плюхнулся на пол. Потрясённый Вася замер в углу над щами. Потихоньку сполз на пол. Аня, конечно, видела его. Как ей объяснить, что он пришёл и за себя, и за неё? Послушать, узнать, повлиять…

    Да и она читала чат группы, никто её не удалял. Адрес Петечки Дорохов там для всех выложил. Никакой вины!

    Так думал Василий – и продолжал сползать. Подкатился к боковине дивана, принакрылся рукавом тулупа…
    Аня на него не реагировала: оправдываясь, рассказывала, как вошла в группу – курага курагой, как снимала видеоролик с молодым артистом своего театра, как…
    — Да мы и сами перестарались! – раздались голоса.
    — Мы хотели извиниться!
    — С бойкотом вышла глупость…
    — Ты прости…

    Ноги Ани подкосились. Она села на пол. Катарсис, слёзы очищения так нужны страдающему человеку. Её класс, такие разные, такие любимые люди. Все ошибаются. Не зря она пришла. Она наплакала целое море на плечо первым обнявшему её Лубоцкому. Остальные тоже плюхнулись к ней на пол – неловкие объятия, робкие похлопывания по плечу. «Надо позвать Васю. Он страдает, ради неё не тусуется со всеми…», – промелькнуло в Аниной голове, и… она еще крепче прижалась к сильному плечу Лубоцкого.
    И, конечно, в этот самый момент Вася поднял голову. Их глаза встретились.

    – Здравствуйте, господа, – раздалось вдруг.
    Она вошла – и все мужчины встали.
    Все, кто тут был. Все-все.
    Дивной красоты женщина шагнула от двери. Стена статусных духов тут же отрезала её от остальных, заставляя не прилипать к ней, а почтительно держаться на расстоянии. Все и держались.
    – Аня, доченька, вот ты где!
    Да, это была мама Ани Шергиной. Ну ладно, курага прочитала переписку группы и явилась, но мама-то тут как и зачем?
    Анина мама постучала ноготком по экрану телефона:
    – А что вы думаете: ваши родители тоже отслеживают ваши передвижения. И наверняка тоже тайно. Безопасность ребёнка для мамочки – самое главненькое.

    Она хотела убрать телефон в большую мягкую сумку, висевшую на плече. Сделала шаг вперед, поставила сумку на стол, но та соскользнула на пол. Покатились в разные стороны помада, тушь, винтажное зеркальце…
    Дети бросились собирать вещички по гостиной.
    Незваная гостья изящно нагнулась, подняла сумку, прижала к себе. С милой улыбкой получив от Толи Абрикосова последнюю потеряшку, сказала:

    – Аня, очень торопимся. Попрощайся с друзьями. Всего доброго, ребята!
    Развернулась и ушла. Облачко духов ударило по щам, победило и улетело.
    – Проветрите свою бобровую хатку – дышать нечем, – презрительно бросила Аня, обожгла взглядом Лизу, с усмешкой глянула на Селезнёва и двинулась вслед за мамой.
    – Что это было?
    – А ты говоришь, не умеет повелевать массами! Шергины вертят людьми и обстоятельствами – мы только что это видели.
    – Шерга была как Шерга – а теперь она рвёт нам мозг! Как это понимать?
    – Давайте пока никак не понимать, – теперь на стол запрыгнул Дорохов. – Нам требуется перезагрузка!
    Да, после катарсиса она нужна была обязательно. Не сговариваясь, все схватили телефоны и бросились прокручивать свои плей-листы. Выбрали музыку самую зверскую, самую переустановочную.
    С разрешения Безносова Вася снял со стены сабли, взмахнул ими, вышел в круг. Круг расширился. Никто не хотел остаться без носа или конечностей.
    Все надеялись, что танец с саблями изгонит его горе.
    Нынешние жильцы приветствуют строителей прошлого. И благодарят – за толстые стены!

     

    ***

     

    Мелькала за окном вечерняя Москва. Аня и мама ехали в машине. Аня гнала от себя мысли о Васе. Она не имеет права ни в чём его упрекать, что это за дворовые разборки? Мама тоже удивила. Оказывается, ей до дочери есть дело, раз она отслеживает Анины передвижения. Как странно, что до сих пор, когда речь заходила о маме, Аня больше верила домработницам, чем себе…
    – Аня, я бы никогда не стала вмешиваться в твою жизнь, – начала мама, – но когда ты оказалась в этом доме, я очень испугалась.
    – А что это за дом?
    – Ну…
    – Что за дом, мама?
    Аня увидела, что они едут не туда. Не к дому – не к их, в смысле, дому.
    – Никакой интриги – просто надо прокатиться и договорить в машине, – улыбнулась мама. – Послушай. Моя жизнь не привлекала тебя – и за это я ставлю себе пятёрку. А знаешь, что я делаю? Я езжу по всему свету…
    – Знаю, конечно. Курорты, спа, недели моды, шопинг.
    – Я езжу по всему свету, – повторила мама, – и заговариваю свищи, грыжи, рожи. У тех, кому нельзя помочь. Ещё в школе я прославилась тем, что умела заговаривать прыщи. Вывела их всем знакомым, окружила себя красивыми людьми. Один раз увидела, как у соседей умирает ребёнок – отказывает поджелудочная железа. Я глянула на его прыщавое рыльце с губками в коросте, представила, как он будет плохо смотреться в гробу. Думаю: дай, хоть уберу прыщи. Его коляска стояла у фонтана, журчала вода… Я накинула на мордашку платок, сама плачу, а заговариваю. Утром смотрим – коросты отвалились, личико чистое, а УЗИ показало, что поджелудочная рубцуется, даже разрастаться стала. Как печень. Ну вот… Но главное – я умею заговаривать русалочью болезнь, знаешь такую, когда вместо ножек хвост? Я не афиширую это, у меня нет диплома врача. Не знаю как, но у меня получается. Мне нужно только сесть у воды, я говорю, говорю и…
    Прыщи, свищи… Аня напряглась. А ведь у неё самой никогда не было прыщей! Она тут же вспомнила, как лет в двенадцать мучилась от маминого присутствия: она садилась вечером у её кровати, включала пошлейший домашний фонтанчик, создавая общность матери и ребёнка, махала батистовым платочком и напевала какую-то умильную чушь. Но. С прыщами были дети олигарха Палкина, прыщами обсыпало мраморное чело Абрикосовой. А у Ани никогда, ни одного! Вот это поворот!

    – …Я и тебя хотела вылечить – папа не дал, он же у нас традиционалист, – продолжала мама. Кажется, она говорила что-то и до этого. Аня просто не слышала, вспоминая. – Но ради этого моего дара он и женился. Да-да, я ведь ещё и клады умею видеть. Он тогда был увлечён археологией, мы в университете вместе учились. Я ведь по образованию гидролог. Вода…
    Мама не договорила. Зазвонил её мобильный. Ошарашенная Аня скосила глаза: на экране было написано БАТЯ.
    Прислушиваясь к словам мамы, Аня думала: что за батя? Мамин отец умер, бабушка жила одна, родители папы были в том же составе – только бабушка. Мама могла звонить на тот свет?

    И зачем ей мама вдруг про себя рассказала? Она придумала себе такой светлый образ, потому что поняла, какой курицей была всё это время? Или наоборот… Все эти годы она специально выстраивала имидж глупенькой беспечной красотки? Имидж. О-о…
    – А теперь пришло время, когда ты должна стать моим союзником, – обрывая размышления Ани, сказала мама. Няшечным своим голосочком. – Ты думаешь, папа из своих бизнес-соображений сносит квартал? В Новой Москве сейчас гораздо выгоднее строить. Нет, Аня, квартал этот хочу снести я – и мне удалось грамотно вложить папе в голову то, что теперь он считает своей идеей фикс и ради чего готов на многое.
    – Но зачем сносить-то? Раз в Новой Москве выгоднее строить?
    – Я гидролог. Они – археологи. А здесь течёт подземная река. Когда ещё при царе построили водокачку, чтобы она снабжала водой этот квартал, русло реке перерубили, и воды ушли куда-то в сторону. На месте вашей школы когда-то стоял храм, при храме святой источник… А дальше как в сказке – в определённое время он становился более святым, в определённое – менее. Можно было объяснять это плохим поведением паствы, а можно…
    – Свойствами воды! – ахнула Аня.
    Оказывается, с мамой тоже было интересно говорить! И ведь тоже о спасении людей. Ане уже и так хотелось поспорить с папой и доказать, что бездомному надо дать не ужин и ночлег, а дом и работу, но…
    – Но есть проблема. – вздохнула мама, паркуясь на подземной стоянке, – и не одна. Так что давай обсудим вот что…

    Наступила ночь. Патимейкеры всё убрали и ушли. Перед сном уставший Пётр обошёл свои владения. Всё стояло и лежало на привычных местах. Даже артефакты на столе были выложены, как по линеечке. Только альбома с фотографиями среди них не было…

    [1] На самом деле? Лень и неэффективно (англ.)

    Глава восьмая.Мария Ботева.Засохший дуб

    Художник Анна Жлуднева
    Художник Анна Жлуднева
    Художник Анна Жлуднева
    Художник Анна Жлуднева

    — Слушай, сколько можно? – спросил Безнос и уселся на ближайшую лавочку в торговом центре. – Ты думаешь, обязательно покупать сегодня?
    Уже часа два они с Лёлей Абрикосовой бродили по «Изуми Plaza», обходя салоны связи один за другим. Откуда-то Лёля знала про все модели телефонов не хуже продавцов этих самых салонов. И она рассказывала о них Пете так, что ему хотелось купить буквально каждый телефон. Но чем больше она говорила, тем неувереннее он становился. Мямлил, что ему надо подумать, и они шли в другой магазин.
    Лёля, кажется, надулась.
    — Покупай тогда сам, чего я время трачу?
    «И правда, чего она время тратит?» – подумал Петя. На каждой перемене Абрикосова заваливала его названиями моделей телефона. Каждая была как-то оценена:
    — Отличный телефон! – говорила она про некоторые, – если не будет лучше, сойдёт, – про другие.
    Вот и вся разница.
    После уроков она сказала:
    — Так, я всё поняла. Пойдём вместе, – и взяла его под руку. Дядя Фёдор заикнулся было, что пойдёт с ними, но Лёля развернулась и вышла с Петькой на улицу. Тот только успел оглянуться и увидеть, как дядя Фёдор стучит пальцем по виску.
    И вот теперь они с Абрикосовой торчат в этой плазе.
    — Слушай, ну давай зайдём куда-нибудь. Есть охота, – сказал Петька.
    Абрикосова оживилась:
    — Может, к тебе? Закажем пиццу.
    Петька поморщился. Он бы с радостью пошёл в своё убежище, но один. Может, зря он раскрыл всему классу квартиру в Колпачном? Хотя от пиццы он бы не отказался, пожалуй.
    — Не хочешь? – Лёля села рядом, посмотрела ему в глаза, так что Безносов смутился.
    — Нет, давай пойдём, конечно.
    Они встали, пошли к выходу.
    «Ты скоро?» – пришло сообщение от дяди Фёдора, а следом за ним от Лубоцкого. Лубоцкий спрашивал, где его носит.
    Чёрт! Он же договорился встретиться с Андреем и Федькой, обсудить историю с пропавшим альбомом. Больше он никому не рассказал об этом. Решил пока понаблюдать за одноклассниками, вдруг кто-то выдаст себя?
    — Слушай, – начал Безнос виноватым голосом, – Лёль. Ты извини. Мне тут надо отлучиться. Срочно.
    — В смысле?
    — Просто я уже договорился. Давно уже, то есть сегодня. Совсем забыл. Извини ещё раз.

    И он буквально растаял. Был – и нет. Абрикосова даже головой потрясла и заморгала почаще – вдруг показалось, и Безнос на самом деле где-то рядом. Нет.

    Дядя Фёдор с Лубоцким уже ждали его возле дома в Колпачном. Консьерж слегка кивнул головой, когда они прошли мимо него.

    — Держи, – сказал Федька в квартире и отдал Пете большой пакет, – поедим.
    — Что ты думаешь? – спросил Андрей, вытаскивая из пакета хлеб, колбасу и колу.
    — Абрикосова? – предположил Безнос. – Целый день рядом крутится.
    Федька закашлялся и снова покрутил у виска, как в школе:
    — Дурак. Это же Абрикосова. Она вчера увидела твою хату, угостилась на пиру. И готово.
    — Что готово? – не понял Петя.
    — Взялась за тебя, – объяснил Лубоцкий. – Больше никаких мыслей нет?
    — Чаю бы.
    — Хорошая идея, – одобрил дядя Фёдор. – Но я одного не понимаю: кому это надо?
    — Колы не хочется, – сказал Петя.
    — Да я не о том! Про фотоальбом! – сказал Федька. – Вчера же решили, что всё, больше в это не лезем.
    — Лезем, не лезем. А что-то там было, в этом альбоме.
    — Давайте рассуждать логически, – сказал Фёдор, – в альбоме фотографии. Так? На фотографиях твой отец и другие люди. Так? Значит…
    — Ну? Дальше-то? – спросил Петя.
    — Надо искать среди тех, кто есть на фотографиях.
    — Браво, – сказал Лубоцкий и нажал кнопку включения на своём смартфоне, – искать будешь долго. Кажется, никто из наших со старшим Безносовым знаком не был.
    — А Аня? Шерга? То есть её отец? Мой-то его знал. Даже собирался звонить. И этот, Батай…
    — А вчера пришла её мамаша. Внезапно, – дядя Фёдор не слышал его и продолжал рассуждать логически.
    — Ясно, – Лубоцкий начал что-то искать в телефоне. Потом приложил его к уху. – Добрый день, – сказал в трубку, – будьте добры, мне нужен Павел Николаевич. Кирилл Безносов. Да.
    Дорохов и Безносов посмотрели друг на друга. Кажется, каждый увидел тревогу в глазах друга.
    — Умер – не умер, – продолжал говорить Лубоцкий, – а разговор к Павлу Николаевичу есть. Хорошо. Жду, – и нажал отбой.
    — Э-э-э, – протянул Петя.
    — Что это было? – спросил дядя Фёдор.
    — Ждём, – ответил Андрей. – Можете засекать время, – и посмотрел на часы. Достал из рюкзака энергетический батончик и не спеша распечатал его.
    — Погоди, – сказал Петя, – ты позвонил Шергину?
    — Правильно мыслишь. Только не ему самому, а в приёмную его конторы.
    — И что? Ты что, представился моим отцом?
    — Ты же слышал.

    Петя начал ходить по комнате. Взял бутылку с колой, сделал несколько глотков, облился, но не заметил этого. В это время зазвонил его телефон. Петя посмотрел на экран, но не стал отвечать.

    — Абрикосова, – объяснил он. Все молча дослушали, когда телефон перестанет звонить.
    Андрей посмотрел на часы.
    — Сейчас позвонит Шергин. Поговоришь с ним.
    — О чём?
    — Об археологии.
    — Мне что, тоже сказать, что я Кирилл Безносов?
    — Не поверит, – сказал Андрей и снова посмотрел на часы.

    У Пети снова зазвонил телефон.

    — Абрикосов, – сказал он, – уже знает.

    Он держал телефон обеими руками и смотрел на экран.

    — Да, – наконец ответил Петя. Помолчал и сказал:
    — Со мной, да. Ага. А Лёля? Ясно. Да, я в Колпачном. Адрес помнишь? Ага. Давай, да.
    — Уже? – спросил Дорохов.
    — Да не, он один. Какое-то дело. К Лубоцкому.

    Андрей смотрел на часы и как будто не слышал, о чём там разговаривают приятели.
    Зазвонил его телефон.

    — Семь минут! – сказал он и снял трубку. – Алло!

    Какое-то время он слушал, потом заговорил сам:
    – Павел Николаевич, простите, что пришлось так поступить. Передаю трубку Петру Безносову, – и он в самом деле передал ему трубку.
    — Алло, – сказал Петя, – да, здравствуйте. Это я, я сын Кирилла… Кирилла Владимировича. Дело в том, что… Я одноклассник Ани. Вашей. И я, да, я сын Кирилла. А у него было написано, в блокноте, позвонить Паше Шергину. И вот я, вот мы тут… Вы его знали? Ну, вот. В блокноте, да. В его квартире. Он хотел что-то сказать. Нет, я не знаю.
    В это время Лубоцкий написал на последней странице одной из своих тетрадей: ФОТО! Показал Пете. Безнос долго ждал, когда на том конце провода ему что-то договорят, а потом сказал:
    — Пропал альбом. С фотографиями. Ну, там детские, армейские. Из экспедиций, черепки, монеты. Хорошо. Хорошо. Запишите номер. Ясно. До свиданья.

    — Придёт? – спросил Лубоцкий, как только Петя нажал отбой.
    — Сказал: свяжется. И номер не стал записывать. Говорит, служба охраны пробьёт.
    — Отлично! А теперь послушаем, что нам скажет наш товарищ Анатоль! Я слышу его шаги, – и он открыл входную дверь. За ней стоял Абрикосов. Да, всё-таки Лубоцкий – сверхчеловек.

    — Приветствую, – сказал Толя. Аккуратно повесил сумку на вешалку у двери, Дорохову даже показалось, что сначала проверил, крепко ли сидит крючок. Задержался у зеркала, прошёл в комнату. Посмотрел на хлеб и колбасу, сморщился.
    — Среди таких вещей – и такая трапеза. Ну, господа…
    — Угощайся, – предложил Петя.
    Но Абрикосов даже не взглянул на него.
    — Какие новости?
    — Портал захлопнулся, – ответил Андрей, – а в нём как раз были старушки. Пару часов назад. Вызвали полицию, разбираются. Следственный комитет что-то копает. Пожарные приехали, «скорая». Кинолог с собакой. Ищут. Вот-вот район оцепят, введут чрезвычайное положение, комендантский час. Документы у тебя с собой? Уже готовы ориентировки на старушек, скоро мы увидим их в интернете и на каждом столбе знакомых с детства улиц. Но мы можем не ждать, мы уже всё знаем. А главное: нам известны особые приметы.
    Во время этого монолога Петя снял очки, протёр их, нацепил на нос и внимательно посмотрел на Лубоцкого. Снова отпил колу из бутылки, посмотрел на дядю Фёдора. Федя вращал глазами и, кажется, хотел куда-нибудь присесть, но стул был примерно в метре от него. Только Абрикосов спокойно отрезал колбасу, хлеб, делал бутерброд.
    — Ну-ну, – сказал он, – приметы.
    — Кроссовки, – продолжил Андрей, – обе они были в кроссовках. У одной зелёные шнурки, у другой – белые.
    — Не, – сказал Толя с набитым ртом, – какие это особые приметы? К тому же цвет был другой.
    — Это новые старушки. И новые кроссовки.
    — И ориентировки новые, – вмешался Федя. Петя хмыкнул.
    — Вот Дорохов понимает, – кивнул в его сторону Андрей, – новые приметы, новые старушки, старый портал. Захлопнулся.
    — И дуб засох, – сказал Толя. – А на проводах в городе – вы видели? – иногда кроссовки висят. Так вот, я сейчас видел кроссовки с черными шнурками возле дуба. А другие, Безнос, как раз под твоим окном.

    Петя вздрогнул, в два прыжка они с Фёдором оказались у окна. Петя открыл его, высунулся наполовину на улицу. Спрыгнул с подоконника, кивнул:
    — Висят.
    Дорохов, наоборот, сел на подоконник, закурил.
    — Я слышал, их на провода закидывают в том месте, где убили кого-то, – сказал он.
    — Или наводчики ворам показывают место, где добыча. А цвет шнурков – этаж, – объяснял Толя, – может быть, рыжий как раз третий. Хотя точно не знаю. У тебя ничего не пропало?
    Федя присвистнул.
    — Пропало, – сказал Петя, – у меня…
    — Кстати, что там с дубом? – переменил тему Андрей, – как это он засох? Может, листья облетели просто? Осень же.
    — Поверь мне, камрад. Просто поверь. Он засох. Бесповоротно. Можешь убедиться лично.
    — Это потом. А теперь давайте подумаем, почему Шерга сегодня не пришла. Сначала за ней приезжает мамочка, потом она не приходит на уроки.
    — Портал? – спросил Толя.
    — Так надо было спросить у… – начал Петя, но дядя Фёдор перебил его:
    — Стресс, – сказал он.
    — У Шерги? – спросил Толя, – не смеши мои мокасины.
    — У дерева, – объяснил Федя, – я слышал, что у растений бывает стресс. Проводили исследование. Спилили деревья, посмотрели годовые кольца, некоторые были тоньше остальных.

    Посчитали, в какие годы, оказалось, во время войны.
    Некоторое время все молчали. Потом Абрикосов очнулся:
    — Ну? Что это даёт? Мало ли.
    — Стресс.
    — Ну, допустим. Была война. Стресс. А дуб-то?
    — А взрыв водокачки? А портал? Старушки в Чертанове?
    — Дома будут сносить, – неуверенно сказал Петя.
    — Вот!
    — Вообще-то деревья засыхают на болотах, – сказал Толя, – мне кто-то говорил. Но у нас ведь тут не болото. Сейчас, – и он включил смартфон.
    — А может, раньше было? – спросил Андрей. – Может, и каменная плесень от этого. И другие явления, так сказать. Анатоль, ты краеведов знаешь? Пробей это дело.
    Абрикосов что-то искал в сети.
    — Ну, болото-не болото, но речка тут была когда-то. Подземная. А может, и сейчас есть, куда ей деваться? Дома высокие нельзя строить, вот что. Фундамент размоет.
    — А дуб-то причём? – спросил Безнос.
    — Может, разлилась речка? Весна сырая была, лето дождливое.
    — Или усохла, – сказал Федя.
    — Вроде там летом что-то копали. Трубы порвало или что-то такое, – вспомнил Петя. – Или укладывали новые, может.
    — Это не там копали, это ближе к школе, – сказал Толя, – не путай.
    — Ну, я не знаю тогда.

    Петя подошел к отцовскому столу, стал автоматически выдвигать ящики. Он в сотый раз трогал и переворачивал отцовские бумаги, блокноты. Ему вдруг захотелось домой, пусть даже мама будет ворчать, что его носит не пойми где.
    — Безнос, иди сюда, – позвал его дядя Фёдор, – мы сваливаем. Погнали к дубу!
    — К дубу? Мне как-то… К дубу.
    — Лёлька собиралась, – сказал Толя.
    — Я домой. Мама ждёт.

    В это время и правда позвонила мама.
    — Да, мам! – сказал Петя. – Почти подхожу. Срочно? Кто? Зачем? Когда она приедет? Я успею, – он нажал отбой.
    — Ничего не понимаю, – пробормотал Петя, – Оля Мамонова приезжает. Через полчаса.

    Продолжение следует!